Итак, он очутился у разбитого корыта, был обречён тянуть прежнюю лямку — классы, исправление письменных работ. Вначале это было хуже всего. Когда он принёс к себе под мышкой первую пачку тетрадей с сочинениями, которые надлежало перечесть и исправить, его охватило отчаяние. Ему казалось, что у его учеников глупости ещё больше, чем у Полетты, от которой он в своё время бежал. Однако не менее страшным для него был их ум. Ах, эти тетради! Приходилось двадцать раз читать одно и то же… двадцать раз напрягать внимание, вылавливать ошибки… А кроме того, он терпеть не мог юнцов, не выносил их насмешливости, легкомыслия. Он был не из тех преподавателей, которых травят, но его и не любили. Впрочем, он предпочитал именно такое отношение к нему. В работу он не вкладывал души. Старался всё сделать побыстрее, но так, чтобы не к чему было придраться, а потом побыть одному. Никогда его не интересовали душевные переживания учеников, отражавшиеся на их лицах. Он плутовал со своим классом, как плутует с казной налогоплательщик. Самое главное, чтобы тебя не поймали.
Почти не отдавая себе в этом отчёта, Пьер чувствовал, как сильно изменилось его отношение к людям. Раньше люди, с которыми он был хоть немного знаком, всё же занимали его, он старался представить себе, какую жизнь они ведут, как реагируют на тот или иной факт, сочувствовал им и ему платили той же монетой. Теперь же вокруг него были лишь раскрашенные фигуры, манекены, которые как будто сами спешили исчезнуть из его поля зрения, оставив после себя лишь пустоту или же уступив место другим манекенам. Разве он, например, когда-нибудь задавался вопросом, о чём думает господин Суверен, тучный, мертвенно-бледный репетитор, который каждый день сидел перед ним за столом, похожий на груду сырого теста. Что за причина этому равнодушию? Возраст? Люди теперь стали для него почти такими же, как в дни его детства, когда он ещё плохо отличал одних от других. Ему вспоминалось это с удивительной чёткостью. Мало-помалу в восприятиях ребёнка люди стали выделяться: взрослые, дети, мужчины, женщины… безобразные, которые внушали ему страх… и другие, на которых было приятно смотреть. Потом различия между людьми усложнились, — и это была жизнь. А теперь жизнь постепенно отходила от него…
В сущности, он никогда не обращал особого внимания на Сарру: «Жена Мейера», думал он и вполне удовлетворялся этой характеристикой. Он стал замечать её лишь с тех пор, как в ней появилась отличительная примета, которая сделала её внешность довольно отталкивающей. В этом году Сарра опять забеременела, и внимание Пьера к этому обстоятельству тотчас было привлечено доверительными сообщениями Мейера, вполне естественно поделившегося с ним своей радостью и тревогами.
В отношениях между Мейером и Меркадье появилась какая-то стеснённость. Оба они не ожидали, что дело примет такой оборот. Меркадье думал, что ему будет очень легко с Мейером, человеком простоватым, очень робким и во всех отношениях ниже его, как он полагал. Материальные условия жизни всё изменили, без особых стараний Мейера. Просто прежние друзья смотрели теперь друг на друга иными глазами. До своего возвращения Пьер был для Мейера героем, да ещё героем, перед которым он считал себя в неоплатном долгу. Поэтому-то он и взял к себе Пьера. Но ведь он не имел возможности содержать его даром, не требуя взамен никакой работы. Надо было сочетать акт благодарности с пользой для себя. Создалось ложное положение. Мейер прекрасно отдавал себе отчёт, как убога обстановка его собственной жизни и той жизни, которую он создал для великого человека, нашедшего у него прибежище. Но затем последовала естественная реакция: довольно скоро он убедился, что сам морочил себе голову, возвеличив Меркадье. Это было верно. И тогда Меркадье упал в его глазах. Началась какая-то бесконечная утрата иллюзий. «Как! Только и всего?» В этом разочаровании сыграл роль и Андре Бельмин: после завтрака у Фуайо писатель весьма саркастически говорил со своим кузеном о Пьере Меркадье, о «Джоне Ло» и о беглецах, которые уходят, а затем возвращаются. Жизнь плохо приспособлена для того, чтобы люди, которых мы видим ежедневно в самой будничной обстановке, сохраняли ореол героизма. Романтический персонаж, созданный воображением Мейера, очень мало напоминал того пожилого и довольно угрюмого человека, который за столом недовольно морщился при виде однообразных блюд, жаловался на неудобную уборную и говорил о том, что ему надо купить новый бандаж против выпадения грыжи: несколько лет назад, кажется в Египте, у него образовалась грыжа из-за какого-то физического напряжения; историю эту Мейер выслушал весьма рассеянно.