В конце концов Мейеру стала невыносима мысль, что Меркадье, вероятно, воображает, будто он, Мейер, чем-то ему обязан. Чем именно, скажите на милость? Конечно, Меркадье был весьма полезен в школе, но ведь любой молодой преподаватель мог бы делать то же самое, да ещё не потребовал бы квартиры. Всё приняло какой-то неприятный оборот из-за того, что положение в корне изменилось: Меркадье стал бедняком, а Мейер теперь казался богатым. Меркадье действительно обнищал, но Мейер совсем не был богат. Ему приходилось нести расходы по содержанию школы, платить старику Леви проценты, а Канам за аренду помещения, и денег у него теперь стало ещё меньше, чем прежде. Меж тем дороговизна жизни возросла неимоверно. Жоржу Мейеру надо было кормить жену, мать, детей, заботиться об их будущем. Когда он учительствовал в лицее, то по крайней мере ежемесячно получал жалованье… И в то время приданое Сарры оставалось неприкосновенным… А тут ещё оказалось, что Розенгеймы не очень-то щедры к своей дочери и всё отдают сыну для расширения торговли, для процветания его эльзасских магазинов. Периодически повторявшаяся напряжённость отношений между Францией и Германией послужила для них веским поводом для того, чтобы сократить даяния, на которые они первое время не скупились, посылая Сарре то сотню, то тысячу марок, — деньги эти были большим подспорьем, давали возможность Мейерам хорошо отдохнуть в летние каникулы, свести концы с концами к новому году. Розенгеймы не сердились на дочь за то, что она вышла замуж за француза, им очень нравился их зять, человек серьёзный, который обзавёлся детьми, хороший семьянин, но ведь надо же их понять, войдите в их положение: родство родством, а всё-таки на первом месте — страна, в которой ты живёшь, и разве можно так вот, не задумываясь, посылать деньги за границу, когда не знаешь, что будет завтра? Сарра говорила, что ничего не произойдёт, плакала, так как считала своих родных эгоистами и видела, что Жорж изнуряет себя работой, а ведь там, в Страсбурге, её братец живёт ни в чём не нуждаясь, как сыр в масле катается.
И Жорж расстраивался, ужасно расстраивался. Ещё больше стало причин для волнений, когда выяснилось, что Сарра ждёт четвёртого ребёнка. К тревоге примешивалась и радость отцовства. В общем, по мнению Меркадье, всё это было отвратительно: после стольких лет брака жена опять беременна… Неужели эти люди не научились избегать неприятных последствий супружества? Смотреть противно! Однажды Мейер пустился по этому поводу в долгий разговор с Меркадье, сообщая ему вперемежку свои планы на будущее, подробности о состоянии жены, хозяйственные расчёты, сумму и сроки уплаты семейных долгов и свои сокровенные надежды. Меркадье видел теперь Сарру в тяжеловесном облике беременной женщины и впервые чувствовал в ней животное, человеческую самку с белесоватой гривой, с определёнными физиологическими функциями, замечал её набухшую грудь, вздымавшуюся при каждом вздохе, её тяготение к неподвижности. Ему казалось, что теперь он понимает, откуда у Сарры эта доброта, исходившая от неё, словно жировой выпот из кожи овцы, откуда эта неизменная слащавость, этот жестокий страх, чтобы какие-нибудь передряги в мире не нарушали её спокойствия, её мирной жизни, в которой она обо всём судила по газетам и всё жаждала уладить ласковыми словами, ибо верила в добрые, превосходные намерения каждого человека.
За столом Меркадье невольно наблюдал за этой беременной женщиной. Когда её мутило, он говорил про себя: «Ну вот, теперь её тошнит». Когда она неожиданно просила чего-нибудь, он думал: «Пошли прихоти». Ему было противно и вместе с тем интересно это физиологическое рабство женщины. Он наблюдал также за старухой Мейер, которая вся поглощена была предстоящим событием в семье сына. В кинематографе на улице Демур, где сеансы происходили под открытым небом и грохот трамвая, пробегавшего по рельсам, на мгновение прерывал его мысли, он вёл в антрактах разговоры со старухой, даже угощал её шоколадом. А у неё только и речи было, что о будущем ребёнке Сарры, она ждала его появления с какой-то жадностью, боялась умереть до его рождения, и всё это казалось Пьеру Меркадье странным и неприятным. Никогда ещё он не чувствовал себя в такой степени окружённым низшими существами, как будто жил среди животных зоологического сада. Всё это было для него ужасным и вместе с тем занимательным. Он ненавидел Мейеров, он даже начинал ненавидеть их как евреев. Чувство странное, но сильное.
В середине лета атмосфера сгустилась, запахло бурей. Стояла невероятная жара. В школе Робинеля царило какое-то тревожное настроение, беспокойство, похожее на предчувствие грозящей беды. Надо сказать, что во время каникул эта школа не закрывалась, как другие учебные заведения, как лицеи, например, и учителя чувствовали себя каторжниками, да ещё осуждёнными на каторгу пожизненно. Для них не было каникул. Часть учеников распускали на лето, а другие оставались, и их натаскивали гуртом, готовя к экзаменам на аттестат зрелости. К ним прибавлялись ещё переэкзаменовочники, провалившиеся на июльских экзаменах, неуспевающие ученики из разных лицеев, особенно из лицея Карно. И когда другие педагоги уезжали в отпуск, на команду Робинеля наваливалось вдвое больше работы. Раскалённый летним зноем Париж и уроки в классах, палящее солнце или тёмные тучи, которые всё никак не решались разразиться дождём, Мейер, становившийся с каждым днём всё более нервным, старуха, как будто свивавшая гнездо для своей невестки, и сама эта невестка, огромная, с выпяченным животом, с тупым, остановившимся взглядом, словно обращённым внутрь, к ребёнку, которого она носила в себе, — да, нечего сказать, хорошо было в августе месяце на улице Ампера! Жорж ворчал, что Розенгеймы могли бы приехать навестить их и привезти приданое для новорождённого. Дети вертелись вокруг матери и, вытаращив глаза, смотрели на неё, страшась того таинственного, что совершалось в ней, и вместе с тем полные жадного любопытства и догадок, рождавшихся в их воображении.