Но Сарра совсем об этом не думала: она вся была поглощена ребёнком, странным чувством, что она ещё раз затеплила огонёк жизни.
VIII
Каждый день, кроме воскресений и четвергов, когда отворялась дверь и появлялся человек в сюртуке, все знали: значит, половина пятого, ровнёхонько половина. И так было уже много лет. Человек в сюртуке входил, снимал цилиндр и секунду как будто раздумывал, куда его девать, потом неизменно пристраивал на вешалку, с правой стороны от двери, приподнимал полы своего чёрного одеяния и, слегка отдуваясь, садился в уголке за столик; усевшись, он прищуривался, и тогда его тёмная старческая кожа собиралась морщинами вокруг глаз, поглаживал прокуренные пожелтевшие усы заскорузлыми подушечками коротких и толстых пальцев, деликатно заказывал кружку пива и отвешивал церемонный поклон хозяйке, которая всегда отходила от конторки, чтобы поболтать с ним. Они были одних лет, оба — ветераны различных родов оружия; его сюртук, жёсткий крахмальный воротничок и штиблеты с резинками подходили к её накладным кудерькам, и никем теперь не тревожимому слою румян на морщинистых щеках, а также к чёрному кружевному корсажу, сквозь который виден был цветной чехол и краешек белой рубашки.
В половине пятого в «Ласточках» редко бывали клиенты, и барышни, позёвывая, перелистывали иллюстрированные журналы или занимались рукоделием. Но у них вошло в обычай не бросаться к человеку в сюртуке. Прежде всего ему полагалось побеседовать с хозяйкой. Беседа продолжалась минут семь-восемь. Потом он с улыбкой взглядывал на барышень, и они собирались вокруг него. Барышень было шестеро: Сюзанна, Люлю, Мадо, Эрмина, Андре и Паула. Все довольно толстые, за исключением долговязой Эрмины. Все носили цветные рубашки и чёрные чулки… Нарочно ходили распустёхами, без лифчиков… только Эрмина, чтоб отличаться от других, всегда была в розовом бюстгальтере. Стены бара были покрыты зеркалами с гранёными скошенными краями; на задней стене по зеркалу змеилась трещина: грех некоего пьяного клиента; разбитые места скрывала роспись, изображавшая ветки глициний; налево была дверь в красную гостиную, задрапированная портьерой из выцветшего зелёного бархата с золотым узором. В красной гостиной, по дороге в спальни, происходила сортировка клиентов. Оттуда частенько доносились песни и хохот, но только позднее, когда включали свет. И летом и зимой лампы зажигали часов в пять — в половине шестого вечера.
В тот час, когда приходил человек в сюртуке, редко-редко случалось, чтобы в кафе торчал посетитель, обычно какой-нибудь малый в фуражке: артельщик, развозивший по магазинам минеральные воды, или рассыльный. В «Ласточках» было разве что чуть-чуть дороже, чем в любом второразрядном кафе. Когда органчик не играл романс «Брюнетка с нежными глазами», тут царила чисто провинциальная тишина и спокойствие, не верилось, что заведение находится в двух шагах от площади Республики. Но господин в сюртуке приезжал в метро. Однажды кто-то видел, как он выходил из станции. Он стремительно пересекал площадь, едва не попадая под омнибусы, и мигом оказывался на узкой улице, которая тянется параллельно бульвару. На пороге кафе оборачивался, словно боялся, что за ним следят.
Он бывал в «Ласточках» уже несколько лет, и всё же у него каждый раз билось сердце. А что он, спрашивается, делал дурного? Раза три-четыре в год поднимался на второй этаж, только и всего. Должно быть, он был небогат. А кроме того…
Хозяйка заведения, госпожа Тавернье, очень уважала этого клиента, вероятно за то, что он умел поддержать разговор. И манеры такие приличные, видно, что человек образованный, хотя трудно было определить, какая у него профессия, из какого он круга. Для человека светского, слишком учтив с барышнями, больше похож на бывшего адвоката, — иногда он произносил латинские фразы. Жил он, должно быть, около Батиньоля: однажды у него это вырвалось. Но ведь нельзя же выпытывать у клиентов: кто, да что, да где живёшь?
Когда он глядел на женщин, то заметно было, что он не такой уж старик, каким кажется. А на вид ему можно было дать куда больше шестидесяти. Роста он был, выражаясь деликатно, невысокого. Лицо одутловатое, кожа на шее обвисла складками. Цвет лица землистый. Густые брови. Кошачьи усы. Остатки совсем ещё чёрных волос старательно зачёсаны для прикрытия огромной лысины. Нельзя сказать, что он очень уж толст, но шеи у него совсем не было, и вообще чувствовалось, что ему не так-то легко повернуться на своих коротких ногах. Так как он ещё не потерял проворства, не заметно было, что он дурно сложён. Впрочем, он, может быть, и не был дурно сложён. Главное-то заключалось не в этом, а в том, что он всегда был преисполнен печали, не оставлявшей его даже, когда он смеялся. Если он тискал подавальщицу, то проделывал это украдкой и с таким видом, будто просит извинения, хотя чего уж тут такого особенного. Говорил он басистым голосом, слегка раскатывая звук «р». Вероятно, был уроженец Турени. Из жилетного кармана у него свешивалась серебряная цепочка от часов, а часы были большие, вроде старинной «луковицы». Около шести часов он неизменно вытаскивал их и смотрел на циферблат. В четверть седьмого он вставал и уходил. Ровно в четверть седьмого. Некоторое время на мраморном столике ещё стояла его пустая кружка с каёмкой пивной пены по краям. Потом приходил новый посетитель, отталкивал кружку, а вместе с ней и воспоминание о господине в сюртуке. Свет весело играл на фасетках зеркал. Органчик заканчивал крутить валик, что-то в нём шуршало, как будто наворачивалась на катушку бумажная лента, и потом снова раздавался романс.