Мадо придумала называть человека в сюртуке Пьером, в честь своего дяди, и так это имя за ним и осталось. Нельзя же спрашивать у клиента как его зовут, это неделикатно, правда? Ну, пусть будет Пьером.
Госпоже Тавернье очень нравилось, что господин Пьер разговоры ведёт в грустном тоне. Ведь и у неё тоже судьба сложилась не так, как бы ей того хотелось. Слов нет, всё-таки лучше кончить жизнь так, как она, чем на скамейках бульвара или в больнице. Он рассказывал ей о своей молодости, и заметьте, что ни в молодости, ни позднее ничего особенного в его жизни не случалось. Но что происходило, когда он уже распрощался с молодостью, то есть, когда ему уже стало за тридцать, — об этом он говорил очень сдержанно. Так же как и о том, что он делает теперь за пределами «Ласточек», где он бывал ежедневно и проводил там около двух часов.
Зато уж госпожа Тавернье рассказала ему всю свою жизнь без утайки. Почти без утайки. Разумеется, она немного приукрашивала, надо всё на свете подавать умело. Впрочем, господин Пьер уже знал её жизнь досконально, ведь госпожа Тавернье столько лет ежедневно ему рассказывала о ней. Сам он ограничивался общими местами. Но вот странная история, — у него это получалось иначе, чем у других людей. Например, выразит какой-нибудь клиент своё мнение: «Я лично люблю брюнеток», или сообщит: «Дети — страшная обуза, всю твою жизнь переворачивают» — всегда это говорится так, между прочим, иной раз для того, чтобы что-нибудь сказать, поддержать разговор, вроде как из вежливости. А ведь у господина в сюртуке, странное дело, каждое слово будто из души вырывается, как отзвук большого личного опыта или хорошо известного факта. И хотя случается иной раз полюбопытствовать, спросить у клиента как и что, его никто не решался расспрашивать, боясь коснуться чего-нибудь заветного для него и тяжёлого. Всегда надо было подождать, пока он сам скажет. Иной раз заденут его за живое какие-нибудь рацеи собеседницы, и тогда… Нет, не думайте, долгих речей он никогда не вёл. Но потом госпоже Тавернье всегда вспоминались его слова. Однако в воспоминаниях терялось то выражение, с которым он их произносил, его интонации, и оставалось что-то очень уж простое, как будто всё значительное только приснилось ей. В глубине души хозяйка «Ласточек» очень хотела получше узнать господина Пьера. Она охотно угостила бы его коньячком, да не смела предложить.
В «Ласточках» были и другие завсегдатаи. Тоже образованные, приличные господа. Люди уже в годах. Но это было совсем не то. Их частые посещения объяснялись очень просто. Вполне понятно было, зачем они приходили… Относительно же господина Пьера об этом не стоило и говорить. И потом, у него сквозила во всём такая благородная грусть. Дору Тавернье долго мучил один вопрос. Всё он вертелся у неё на языке. Около четырёх часов дня она обязательно обдумывала, как его задать, подбирала слова. Конечно, не так-то уж хитро было спросить об этом, но она всё не решалась: «Послушайте, мосье Пьер, как же это у вас началось?» …Или сказать ему: «Как же это у вас появилась привычка заходить сюда?» Или же: «Прежде чем стать нашим постоянным гостем, вы посещали другое заведение?» Она хорошо знала, что нет, — не посещал, он сам ей это сказал, но, может быть, такой вопрос послужил бы толчком, и полились бы признания относительно всего, что смущало госпожу Тавернье. Разве вначале ей не приходила мысль, что он приходит в «Ласточки» ради неё? Но через три-четыре года в таком предположении уже не могло быть ни на грош вероятности.
С господином Пьером нужно было только набраться терпения. В один прекрасный день он сам заговорил о том, что так интересовало Дору Тавернье. По какому поводу заговорил? Это не имеет значения.