— Эрмина? Очень может быть. Эта долговязая и солжёт — не дорого возьмёт… А почему ты так говоришь? Что-нибудь заметил?
— У неё сегодня было три гостя, а сколько денег она тебе сдала?
— Ладно. Я набавлю цену на пеньюар, на который она зарится, знаешь, тот сиреневый с кружевами… Закрой же газ, говорят тебе. Теперь уж он не кряхтит, а кашляет. Будто коклюш у него…
Воздух в комнате был как всегда довольно спёртый, и Жюль посмотрел на окно, — не отворить ли? Нет, на дворе дождь, а сырость очень вредна при застарелом ревматизме. У него иной раз так ломило ногу, что просто терпенья нет. Он выключил газ. Две лампочки, горевшие в люстре, украшенной бронзовыми зеленоватыми орхидеями, сразу уныло потускнели и померкли. Третья, испорченная лампочка, как будто была погружена в размышления.
— Интересно, — сказала госпожа Тавернье, — что он, собственно, представляет собой, этот мосье Пьер?..
В сущности, Дора говорила сама с собой. Задав этот вопрос, она поставила ботинки возле кровати и застыла в склонённой позе; белая рубашка выбилась из панталон с оборочками у колен и топорщилась сзади горбом, на который Жюль машинально устремил взгляд. Она повторила: «Интересно…» Жюль снял с себя жилет, расстегнул сорочку в голубую и белую полоску; под сорочкой оказалась тонкая вязанная фуфайка бежевого цвета. И вдруг его взорвало.
— Опять ты со своим Пьером лезешь! Мне этот господин начинает надоедать. Ишь как тебя разбирает! Только и разговоров, что про него.
Дора Тавернье, на редкость безобразная в полуголом виде, напоминала весьма удобные в хозяйстве мешки, куда суют всякую рухлядь; казалось, стоило её набить поплотнее, и тогда расправятся все её обвислые складки, и она превратится в тугой тюк. Вздрогнув от холода, она вытащила из-под подушки смятую ночную сорочку из тонкого полотна.
— Люблю, когда ты ревнуешь, — сказала она. — Тебе полезно для цвета лица.
Пока она укладывалась в постель, укутывалась одеялом, Жюль всё ворчал. Ревнует! Разумеется, он и не думает ревновать, да ещё к какому-то старому хрычу в потрёпанном сюртуке. А всё-таки неприятно, что мадам каждый вечер, как по расписанию, когда ставит ботинки у кровати, начинает восхвалять этого завсегдатая своего кабака, его повадки и разговоры. И что она видит в нём любопытного? Голодранец! Он бы и рад позабавиться с хорошенькими девочками, да кишка тонка — денег нет. С этакими гостями не разживёшься, живо прогорит заведение.
— Так что уж помалкивай лучше, не суйся с этим папашей Колитом, — закончил он зычным басом.
— Что? Что? Папаша Колит? — Дора задохнулась от негодования. Хотя, по правде сказать, прозвище немножко подходит. А всё-таки клиент уж очень обходительный!
— Ты что разоряешься, Жюль? Не хочешь, чтоб со мной обращались вежливо? Тебе, видно, больше нравится, когда со мной нахальничают, как тот мерзавец… Помнишь? Мне ведь тогда пришлось за тобой посылать…
— Ладно, ладно! — завершил Жюль разговор. — Я, знаешь, твоего хахаля вот куда пошлю!.. — И для полной точности пояснил свои слова жестом. Потом сбросил помочи и снял брюки. Госпожа Тавернье, устраиваясь поудобнее на подушках, подумала немножко и сказала:
— Всё равно, милый мой, ты настоящая сволочь и ужасный грубиян.
Жюль почти уже заснул, когда Дора повернулась под одеялом к нему лицом. Она, вероятно, продолжала думать вслух, как будто вела разговор с Жюлем:
— А всё-таки, что ни говори, но в нём есть что-то особенное, от всех он отличается. И он несчастлив, — я уж это сразу угадала. Да он вроде как и сам признался. И вот сегодня вечером я ему и говорю… мы с ним потолковали нынче как всегда… Я ему и говорю: «Мосье Пьер…»
— Ну вот, снова здорово! Опять двадцать пять! — буркнул Жюль и уткнулся носом в подушку. Но Дора, игнорируя насмешку, продолжала:
— Я ему и говорю: «Мосье Пьер… мосье Пьер, вы никогда не думали, что вам надо жениться. Может, вы тогда были бы счастливее…» Перестань, Жюль, что ты всё бурчишь. Ты думаешь, если женщина содержит публичный дом, так у неё никаких чувств нет. Ошибаешься: «Может, говорю, вы были бы тогда счастливее, мосье Пьер. Подумайте только: будет у вас жёнушка, дом, семья…»
— Ну, а он что ответил?
— Ага, заело! Вот именно, — что он ответил? Ничего он не ответил, только захохотал. Прямо весь корчился от смеха. А ты почему хохочешь, скажи, пожалуйста?
— Что же я не имею права и посмеяться?
— Глупый ты человек. Сам не знаешь, над чем смеёшься. А мосье Пьер знал, почему он смеётся. И уж до того смеялся, до того смеялся — даже слёзы у него на глазах выступили. И только одно твердит: «Ну и отмочили, мадам Тавернье, ну и отмочили!» По-моему, даже странно немного. А по-твоему? Он ведь такой приличный человек, воспитанный. Я иной раз позволю себе скоромную шуточку, он сейчас же меня остановит, и мне даже неловко делается. А тут хохочет, заливается, прямо заливается… Ты спишь, Жюль? Если спишь, так прямо и скажи… Я не стану зря слова тратить, тебя развлекать.