Дора ничего не ответила. Сделав выводы из приведённого примера, она сожалела, зачем не сообщила, что статуи на Севастопольском бульваре все изображали великолепных мужчин, настоящих атлетов. А на Мадо она поглядывала с каким-то странным и сложным чувством. Ведь прошло уже два месяца с тех пор как господин Пьер был в спальне у Мадо, а он всё ещё говорит об этом.
На другой день и ещё несколько дней подряд она всё искала в газетах объявления, рекламирующие бандажи, употребляемые при грыжах. Ведь бывает порой, что у нас возникает интерес к какой-нибудь стране, о которой мы прежде никогда и не думали. Представьте себе, что где-то в Гонолулу уже четвёртый месяц живёт племянник вашей давнишней знакомой. Тотчас же у вас появляется такое чувство, словно это отчасти касается вас, и вы ищете в географических атласах Гонолулу. Как-то утром Дора Тавернье даже отправилась на Севастопольский бульвар и с интересом рассматривала в витрине Аполлона Бельведерского и Дискобола, на которых были надеты специальные кожаные пояса. Дискобол напоминал любовника, который был у неё около 1890 года, — она носила ему передачи в тюрьму Френ, куда его посадили за поножовщину. Его звали Альфред, помнится даже Альфред Ренар… Только у Альфреда не было грыжи. И расширения вен не было.
X
Из низкого и чёрного сводчатого прохода под воротами никогда не убирали мусорных ящиков, только днём оттаскивали их в угол, а вечером немножко выдвигали, как будто нарочно для того, чтобы люди натыкались на них. Нередко бывало, что из ящиков выскакивали крысы и, бросившись на улицу, исчезали в сточной трубе. В проходе несло застарелым запахом стирки и кухонным чадом. А двор, какой-то несуразный, казался дном тёмного колодца с неровными стенками; солнце даже летом не проникало в него ниже третьего этажа. К дому прилепилась застеклённая будка, в которой стёкла изнутри были затянуты пёстрыми ситцевыми занавесками как раз над водопроводным краном; кран всегда был плохо привёрнут, и постоянно из него сочилась вода, стекая между сырыми рассевшимися булыжниками. В будке помещалась привратница дома номер девять; «Ласточки», хотя у них чёрная лестница выходила на тот же двор, значились под номером одиннадцать. Полукруглый выступ этого корпуса выдавался во двор как раз напротив привратницкой: в этой ротонде находилась кухня «Ласточек» с грязными окнами, распространявшая по двору дым и запах подгорелого сала. Проход, остававшийся между выступом дома номер одиннадцать и привратницкой, вёл на задний двор площадью в девять квадратных метров: туда выходили две двери и одно окно. Одна дверь называлась «подъездом номер два» (подъезд номер один находился под воротами); вторая дверь принадлежала квартире, которую занимало семейство Мере. Окно должно было пропускать свет и воздух для означенного семейства. В теории, как говорится. Квартира состояла из прихожей и единственной комнаты. Прихожая была таких размеров, что если бы входную и внутреннюю двери открыть одновременно, они обязательно стукнулись бы друг о друга. Поэтому наружную дверь постоянно держали отворённой. А в комнате помещались следующие лица: Эжен Мере, рабочий обувной фабрики, коротконогий великан с каштановой шевелюрой, с маленькими-маленькими глазками, как будто проколотыми булавкой; его жена Эмили, которая совсем недавно была прехорошенькой женщиной, и пятеро детей, из коих младшего мать ещё кормила грудью. Сколько же нужно было терпения и изобретательности, чтобы разрешить проблему размещения всех обитателей этой комнаты, учитывая то обстоятельство, что ни один из них не умел ходить по потолку!
Мебель была тут лишь строго необходимая: кровать, на которой спали родители и грудной младенец; дряхлый ухабистый диван зелёного цвета, со спинкой, изогнутой по краю подобно витым скобкам; одной ножки не хватало, но Эжен Мере заменил её чугунной чушкой, найденной на улице, и для прочности воткнул её в одну из многочисленных дыр, имевшихся в полу. На этом диване спали «валетом» двое мальчиков, угощая друг друга пинками. Двух дочек укладывали спать в большой ящик, на тюфяк, сделанный из холста и старых газет, — произведение Эжена. Днём ящик переворачивали вверх дном, и получался стол; стульев не было, сидели на кровати и выцветшем зелёном диване, не раз промоченном ребятишками. Какие там стулья — и без того негде повернуться! Лишь только начинался день, Эмили с младшими детишками переселялась в прихожую, где стоял почти целый чёрный стул с плетёным сиденьем, и на задний двор, где сразу становилось тесно, когда какой-нибудь человек проходил по нему, отыскивая подъезд номер два. Двое старших — девочка и мальчик — с самого утра удирали на улицу потолкаться среди какого-нибудь сборища. Отец уходил на работу или искать работы. Из дымовых труб во двор падала сажа, в горле першило от дыма, когда его сбивал ветер. На чёрных и сырых липких стенах дети чертили гвоздём загадочные рисунки или длинные волнистые линии. С одной стороны двора — между кухней «Ласточек» и окном семейства Мере — стена высотой доходила только до второго этажа, а сверху на ней была решётка (в играх она изображала тюрьму). Стена с решёткой отделяла двор дома номер девять — одиннадцать от двора дома номер тринадцать. По чьей-то фантазии на этой ограде немного выше человеческого роста была приделана бронзовая голова фавна с выпученными глазами и в венке из виноградных гроздьев, в зубах фавн держал позеленевшее кольцо. Говорили, что к этому кольцу в давние времена привязывали лошадей. Но что за дьявол, где же стояли привязанные лошади, когда в этом закутке малым ребятам и то негде было поиграть в пятнашки.