Когда проезжали зелёное поле ипподрома, её охватывало нетерпение. Она проверяла, тут ли её вещи: боа из перьев, сумочка, зонтик. Ей уже не сиделось на месте. Она вставала. Потом подходила к двери, заглядывала на площадку вагона, снова садилась на краешек скамьи. Однако до Жёлтых ворот ехать было ещё добрых пять минут.
Трамвай бежал теперь выше парка Сен-Клу, густого и как будто погружённого в сон; дремали синеватые кроны его деревьев, его запущенные аллеи, его круглые полянки. Разноцветные афиши уродовали придорожные дома и даже пестрели на стенах хижин среди засеянных полей. Потом опять шли дачные участки, заборы. Лачуги. На дорожке между молодыми деревьями сохло развешанное бельё. Кругом мелькали дачки, кривые, хромые, подслеповатые. Поля. Заборы. И вдруг, как пережиток прошлого, — ферма, похожая на те крестьянские дворы, что были когда-то в Иль-де-Франсе. Опять афиши. Пыль. Пыль.
Дора вставала, садилась. Вагон постепенно пустел. Наконец остались в нём только кондуктор и Дора со своими мечтами. Кондуктор прошёл через весь вагон и переменил дощечку с указанием направления трамвая. Трамвай тащил за собой пустой прицеп, — он напоминал хвост, привязанный к воздушному змею, и болтался то вправо, то влево. Дора буквально кипела, роняла зонтик, роняла боа, мысли её прыгали наподобие прицепного вагона. Вдруг она встревожилась, не забыла ли ключ, и стала рыться в сумочке.
Но вот и Жёлтые ворота. Конечная остановка.
XIV
Небо от зноя как будто выцвело и стало сероватым; улица, ещё без домов, шла в гору между заборами, низкими изгородями и пустырями. А то вдруг торчала, словно испорченный зуб, дача в стиле модерн с круглым чердачным окном, или аппетитно белел настоящий пряничный домик с островерхой крышей тёмно-красного цвета, дальше наводили уныние осколки стекла, воткнутые в гребень ограды, и незаконченные ворота в нормандском духе. Внезапно разливался запах жимолости — нежданный, словно улыбка строгого министра. По земле, усыпанной щебнем, тянулись красноватые колеи. В стороне кто-то изо всех сил стучал молотком.
На косогоре носом книзу стоял миниатюрный «пежо», удерживаемый на скате ненадёжными тормозами.
Дора Тавернье взбиралась по этой крутой и мрачной улице, подбирая шёлковое коричневое платье с вышивкой из чёрного сутажа. На груди у неё блестел эмалевый трилистник о четырёх листочках.
Ей вспоминались горы вокруг Гренобля. Тогда ей было восемнадцать лет! В фуникулёре она познакомилась с солдатом, альпийским стрелком. Как всё это теперь далеко и каким кажется неважным. А ведь она чуть не отравилась, хотела умереть, когда у неё случился выкидыш. До чего глупа молодость! Ну, что бы она стала делать с ребёнком на руках? А теперь бы он был взрослым мужчиной, грубым буяном, путался бы с девками, пьянствовал. Она вспомнила об отце ребёнка. Отец! Какой он отец! Не стоит думать о таком бандите. Он и помер-то в тюрьме. Если отдавать своё сердце людям, ничего путного не добьёшься. Всю жизнь у Доры было только одно честолюбивое желание: собственная дача! И вот она — воплощённая мечта. Дора подошла к своей даче. Светло-серый забор, зелёная калитка. На углу — чугунная ваза на цоколе. Надо посадить в неё розовую герань. Когда толкнёшь калитку, звенит укреплённый над нею колокольчик. Входишь в волшебный мир. Сначала — сад. Дора откинула ставень, и, как всегда в эту минуту, у неё бешено заколотилось сердце. Одна в своём раю. Маленький сад или «парк», как говорят в Гарше, — но каких ужасов, пережитых в прошлом, он стоил — это знала только сама Дора. А ведь некоторые воображают, будто гулящим легко даётся хлеб. На даче всё ещё никто не живёт, и поэтому сад запущен, дорожки поросли травой, на них нападали листья. Надо бы подрезать каштаны и японские деревья с глянцевитыми листьями. Надо бы выполоть из сердца владелицы этой дачи буйно разросшиеся сорняки, иначе в нём воцарится беспорядок, как в её саду.
Над всеми чувствами в душе Доры возобладала горькая обида на то, что молодость её была искалечена и что молодости уже нет. Дора не задавалась вопросом, на что ей был бы в двадцать лет этот оштукатуренный беленький домик, с крылечком и глухими железными ставнями, покрытыми пылью. Она только грустила, зачем всё то, что ей казалось раем, пришло так поздно, быть может, этот уютный флигелёк стал бы приютом какого-нибудь безумного увлечения, приютом любви. Любовь! Это слово вызывало у неё и смех и раздражение, и всё же как только Дора, женщина, прошедшая огонь и воду и медные трубы и полная глубокого скептицизма, попадала сюда, у неё, быть может, благодаря стеклянному навесу, устроенному над узкой входной дверью, всегда создавалось впечатление, что где-то тут, совсем близко, её ждёт счастье любви, которой не хватало только этой рамки, чтобы стать действительностью. И в дом она входила не сразу, всегда сначала садилась передохнуть на светло-зелёную садовую скамью, сделанную из деревянных планок.