Кончиком зонта чертила на песке сердце, пронзённое стрелой. Сад был узкий и длинный, как кишка, в самом его конце устроили игру — «волшебная бочка», и со скамьи видна была сидящая на бочке лягушка, облезлая и заржавленная, хотя за четыре года никто ни разу не забавлялся этой игрой. Дом был двухэтажный, окна расположены симметрично, — по два окна справа и слева от парадного. Дора уже предвкушала, какое ощущение прохлады и тишины охватит её, когда она отворит дверь. Свой угол. Это всё-таки приятно, что ни говори.
Может быть, Жюль догадывался о её настроениях? Он очень редко приезжал сюда. Он предоставлял ей и торжествовать и сетовать без помехи. И она широко пользовалась этой возможностью, — горесть её доходила до нестерпимого отчаяния. В сущности, Жюль обладал тактом, его присутствие здесь было бы для неё невыносимым. В своём доме она чувствовала себя как на исповеди у духовника. Она сняла шляпу, украшенную двумя куликами, и взбила волосы, недавно преобразовавшиеся в каштановые.
Теперь у неё есть собственный дом. Дом, принадлежащий ей одной. Дом, где она может слышать лишь свои собственные шаги, свои собственные вздохи. Дом, объятый сном, но полный вещей, которые она накопила, вещей для неё драгоценных, — лишиться их всё равно, что вырвать кусок из сердца. Дом, в котором так хорошо было бы провести ночь, спать совсем одной. Уж сколько лет она мечтала об этом, но всё не позволяла себе осуществить свою прихоть, боясь разочарования. Она выдумала целый роман, наслышавшись историй об убийствах богатых старух в пригородах Парижа. Полоснут ножом, и конец. И хорошо!.. Что она потеряет?! Да, так говорится. А страшно.
Чудесно, что тут нет Жюля. Нет ничего, напоминающего о «Ласточках». Дора чувствовала себя тут очень старой и вместе с тем очень молодой. Пожалуй, ещё с феями здесь встретишься. Каждую дверь она отворяла с таким чувством, словно совершала святотатство. Не решалась подолгу оставаться в комнатах и как следует стереть пыль. В полумраке, царившем в них, было столько покоя и таинственности! На этажерках и полочках множество безделушек, — уйму времени приходилось тратить на то, чтоб смахнуть с них пыль. И как раз в это время неотвязная мечта не давала ей покоя, становилась зримой, осязаемой.
Странная и сладкая мечта. Дора отгоняла её, боролась с ней, как борется юная девушка с первой своей любовью. Она сердилась на себя за то, что мечта эта обязательно приходила к ней, заранее высмеивала себя, — но всё напрасно! Невозможно было удержаться. Её мысли, как она это и предвидела, всегда шли в одном и том же направлении. Пять-шесть минут ещё удавалось отвлечься от них, занявшись какими-нибудь хозяйственными делами. Но не хватало сил противиться грёзам. Дора сдавалась.
И тотчас мечта завладевала ею. Рамка была всегда одна и та же: вот этот дом, где она уже как будто живёт сколько-то времени, поселившись в нём совершенно просто, естественно. Жизнь её идёт своим чередом, и уже как будто начинаешь привыкать к совершившемуся великому чуду. В доме живёт ещё один человек, кроме неё. И ничего в этом нет таинственного, всё самое обыкновенное. Никаких вопросов себе не надо задавать. Всё уже наладилось. Как будто и не придаёшь особого значения тому, что этот человек находится тут, что больше уже не надо ждать его появления. А между тем его присутствие придаёт смысл всему окружающему, даже вещам, брошенным на столе, которые она прибирает после него без всякого раздражения. Но человек этот — вовсе не Жюль. Ах нет! — только не Жюль!..
В нос ударяет запах табака. А где же он сам-то, несносный человек? Наверное, в саду, перекапывает землю. Ну, что ему вздумалось посадить груши? Разве дождёшься от них плодов? Лучше бы цветы посадил. Например, анютины глазки, хорошие цветы — анютины глазки! Прямо бархатные. Дора любила жёлтые анютины глазки, с лиловым пятнышком в середине. И если вовремя посеять семена… Смутно, очень смутно Дора чувствовала, что она играет комедию. Но такая игра ласкала сердце. Да ведь кое-что тут было вполне реальным — её дом.