Странно, что никогда воображение не рисовало ей вполне вероятной картины: жизнь здесь вместе с Жюлем, после того как они отойдут от дел. Дни тогда были бы такими длинными, а она уже позабыла, как вяжутся пелеринки, которые удобно накинуть на себя утром, встав с постели к утреннему кофе… Нет, ничто не могло изгнать абсурдную картину будущего: она и господин Пьер. Для обоих совместная жизнь — нечто вполне установившееся. Первые годы близости, которые очень трудно было представить себе, уже прошли. Какое странное смятение чувств! Дора уже не мыслила, что для неё, старухи, возможна любовь, — просто её увлекало воображение. А представить всё это было трудно. Она видела господина Пьера только у себя в баре, а вот каков он в другой обстановке? В деревне, небрежно одетый…
Каждую неделю, по четвергам, то есть в дни, когда он не бывал в «Ласточках», она ездила в Гарш думать о нём. Жить вместе с ним. Жизнью тихой, незаметной, почти машинальной. Ну вот как живут рантье, удалившиеся от дел, сидят себе рядышком, читают газеты. По средам, зная, что завтра она его не увидит, Дора смотрела на него иначе, чем в другие дни. Как будто она назначала ему тайное свидание: «В четверг увидимся в укромном нашем уголке, в домике, укрытом деревьями». В любви она вновь обрела былую чистоту сердца. Благодаря преклонным годам она легко обходилась без мыслей о поцелуях и объятиях, не думала и о том, что он носит подтяжки. Она чуть-чуть идеализировала его образ и таким видела его в своих сокровенных мечтаниях.
Когда она проветривала комнаты во втором этаже, в воздухе закружились первые в году мухи. «Для порядка» Дора отворила дверь в ватерклозет, дёрнула за цепочку. Журчание воды сопровождало её через все комнаты. «А есть ли у него ещё сигареты?» — мысленно спросила она — в воображении она видела себя домовитой, заботливой жёнушкой.
И вдруг зеркало показало ей, что у неё жёлтое морщинистое лицо, накладные волосы, а дряблые шеки обвисли на коричневый бархатный воротник корсажа. И она заплакала.
Долго стояла глубокая тишина. По улице проехала дребезжавшая тележка. Дора спустилась вниз, проводя пыльной тряпкой по тёмно-красным полированным перилам. Всё затянула туманом одна-единственная, поглощавшая её мысль: «Старуха. Старуха».
И когда Дора взяла свою сумочку с цепочкой и надела шляпу, украшенную пернатой дичью, она почувствовала, как что-то влажное, высыхая, холодит внизу её щеки. Она заспешила, ибо уже начинались сумерки. Трамвай отходит через четверть часа.
Всё-таки она ужасно боялась, что её укокошат здесь одну-одинёшеньку, как только настанет ночь.
XV
— Нет, — сказала она, — мы с Жюлем не женаты. Вы разве не знаете закона?
Нет, господин Пьер не знал закона. Оказывается, не столько закон, сколько установившееся правило, требует, чтобы патенты на такие заведения выдавались замужним женщинам, но не их мужьям, во избежание того, чтобы муж сделался фактическим хозяином публичного дома. Полицейские заботы о нравственности. В результате все содержательницы таких домов имеют не мужей, а сожителей.
— Тавернье — это моя фамилия, по мужу, за которого в силу необходимости пришлось выйти. Он умер в колониях.
Фамилия Жюля — Морукки… Для удобства его называют Тавернье.
— Ах так, — проговорил господин Пьер, — значит, если не ваше сердце, то рука ваша свободна?
Что он этим хотел сказать? Дору просто ошеломил такой вопрос, и она ответила что-то несуразное. Даже покраснела. А потом эти слова всё время преследовали её. Если не сердце, то рука… Неужели он думает, что она влюблена в Жюля? Комично! Но рука… Дора была смущена, как девушка. Замурлыкала забытый старый романс, который не пела лет тридцать — тридцать пять. Да что она, с ума сошла? Что это на неё накатило?
Теперь господин Пьер как-то странно посматривал на Дору. Так ей по крайней мере казалось. И в самом деле, он по её смущению угадал, какие у неё мысли, не подозревая, однако, о силе её чувства. Неожиданно вспыхнувшую краску на увядшем лице и бессвязный её лепет он сопоставил с тем, что Дора говорила ему несколько дней назад, когда спрашивала, не думает ли он жениться… Ему до сих пор было смешно. Нет, быть этого не может! Неужели старая сводня имеет виды на него? И он для забавы повёл жестокую игру, бросая коварные намёки, слова, которые можно было истолковать двояко. Тянуло его к такой игре почти непреодолимо. Она придавала остроту их разговорам. А кроме того, в жизни люди так подло с ним поступали, надо же было отыграться.