И она стала жить мыслью о жертве. Ради него она бросилась бы под колёса автомобиля. Но зачем это ему? Какая ему была бы от этого польза? Никакой! Конечно, конечно. И вот так она без конца терзалась, словно девочка, имеющая столь слабое представление о любви, что её пугает возникшее у неё влечение к какому-нибудь юноше. Вдобавок, слепое чувство у Доры было отравлено жестокими угрызениями совести. Вся её жизнь продажной женщины вдруг предстала перед нею как длинная череда мерзостей и внушала ей ужас… Из этого обычно и проистекает обращение куртизанок к религии. Только вот возгореться страстной религиозностью никогда не бывает поздно, и прошлые грехи даже придают раскаянию больше блеска и пыла. А Дора впервые познала человеческую любовь в ту пору жизни, когда любовь стала для неё недоступной. «Да как же это случилось? — думала она, вспоминая о тех девушках, которые когда-то на её глазах влюблялись и не понимали, что их ужалила любовь. — Надо же быть такой сумасшедшей! Как это случилось?»
Чувство её стало поистине мучительным, как зубная боль, которая не всегда терзает человека неистово, но требует, чтоб с больным зубом обращались осторожно, а иначе она рассвирепеет. С той минуты, как Доре всё стало ясно, для неё одинаково томительным было и отсутствие и присутствие господина Пьера. Когда он был близ неё, она так боялась себя выдать, так ей было стыдно, что она то и дело посматривала на стрелки стенных часов и хотела, чтобы он поскорее ушёл. Во всём она видела теперь скрытый смысл, в его тоне усматривала насмешливость. А тут ещё барышни, клиенты, её помощница… Ах, какой ужас! Она дошла до того, что предпочитала теперь страдать от разлуки с ним, чем от его присутствия.
Когда его не было, она могла хоть предаться мечтам, могла позволить себе смелость мысленно говорить о нём. Душа у неё была переполнена тем, что́ она не решалась сказать ему, тем, что она никогда бы не дерзнула сказать. В один прекрасный день после долгих колебаний она позволила себе назвать его в мечтах просто Пьером, а не господином Пьером. Она ещё не смела даже про себя говорить с ним на «ты».
Мало-помалу её прежние химеры стали переплетаться с новой любовью. Вполне естественно, что дача в Гарше оказалась рамкой для романа, разраставшегося в её безумной голове беспорядочно, как сорная трава. В творимой ею волшебной сказке был и замок и прекрасный принц. Но над чудесной легендой реяли странные летучие мыши, и к зачарованной принцессе никогда уже не вернётся молодость, — она навеки должна была остаться во власти злых чар старости, реального мира и всяческой гнусности. Она лишь бредила во мраке ночи, которая не могла для неё кончиться, и, вытирая на своей даче пыль с мебели, больше походила на страшный призрак, чем на зачарованную принцессу.
XVI
Мадемуазель посмотрела на небо. Обычно таких ливней в августе не бывает. А тут, видно, надолго зарядило; от туч на улице потемнело, и льёт, льёт дождь. Хотя чего там, до ворот дома номер девять всего три шага, не очень промокнешь. Раз она решила, так уж надо сбегать к этой женщине из девятого номера. Мадемуазель дали ещё один адрес, но это где-то за площадью Республики. Далеко. Дождь разрешил вопрос. Надо идти в дом номер девять.
Ужасные дряни эти девки. Ни черта не делают. Иголку в руки не возьмут. Неряхи. Позволь им, так и будут ходить в рваном белье. Да что им? Много ли на них надето? А раз так, кажется, не трудно всё содержать в порядке. Ничего подобного! Чуть какая дырочка на рубашке, выбрасывают вон. Хозяевам — выгода. Подштопают и той же дуре продадут. Копят хозяева денежки. Щедростью не грешат.
А дождь-то льёт как из ведра. Такие ливни раза три в год бывают, — не чаще. Даже до девятого номера и то страшно добежать. Да и зачем торопиться? Лучше подождать пока прояснится, а то живо промокнешь, не успеешь десяти метров проскочить.