Дору опять взволновало брошенное им слово. Слово — «коньки». Сразу нахлынули воспоминания. Когда-то её водил в Ледяной дворец кавалер. Такой приличный молодой человек. Она научилась кататься, — довольно сносно. Вальсировать, правда, не умела, и это её глубоко огорчало. Ей вспомнился каток, подёрнутый снежной пылью, а по нему всё кружатся, кружатся люди, одетые по тогдашней моде; на льду коньки прочертили следы; мужчины полны какого-то лихорадочного возбуждения и как-то особенно её рассматривают, и столько кругом людей, которые тут ищут любовных приключений, и всё это волнует… И она уже не слышала ни единого слова, хотя как будто и слушала господина Пьера со страстным вниманием. Так лучше всего и идут разговоры: каждый говорит и думает о своём, каждому западает в душу лишь случайно брошенное слово или образ, и остаётся впечатление поразительно интересного обмена мыслями. Господин Пьер продолжал:
— …быстро, невероятно быстро! Жизнь промчалась, а ты и не заметил. А ведь прожил пятьдесят лет, полстолетия!.. И вдруг время застряло у тебя в глотке… Больше не идёт, положительно не идёт… Мне, мадам Тавернье, пятьдесят восемь лет, и последние восемь лет тянулись дольше и были тяжелее, чем вся прежняя моя жизнь. Странно! Через десять лет нас с вами уже не будет на свете. Странно. А как жили? Пятьдесят долгих лет прожили в один миг, а потом коротенький кусочек жизни тянется целую вечность…
— Ах, что вы! — пролепетала госпожа Тавернье. — Вы больше десяти лет проживёте. Чего в шестьдесят восемь лет умирать? Не такая уж это старость! У нас в роду…
Он тихонько посмеивался. Его забавляли младенческие мысли, он ждал этой короткой реплики, и она подбодрила его: он почувствовал своё превосходство. Вдруг Дора сказала нечто совершенно неожиданное, и у него было странное чувство, будто она понимает каждое его слово. Она сидела в обычной своей позе, положив вытянутые руки на мраморный столик; и вот, вскинув на него слегка покрасневшие от волнения глаза, которые, вероятно, были когда-то красивыми, проговорила:
— Что сами мы стареем, мосье Пьер, это ещё ничего. Ужасно, что стареют другие.
Он усмотрел в этих словах некий философский смысл и очень удивился. Вот как?! Значит, он до сих пор несправедливо судил об этой женщине? Думал, что говорит впустую, что перед ним круглая дура, а оказывается, это разумный, мыслящий человек. Господин Пьер ошибался, он был так далёк от мыслей о любви, что не мог распознать её в этой туманной недоговорённой фразе, свидетельствовавшей вовсе не о тонком уме, который он приписал своей собеседнице, но о всепожирающей страсти, предметом которой он стал. Ведь глубокое значение этих слов было именно в возвышенной самозабвенной любви, овладевшей Дорой Тавернье. Чувствовать себя старухой ей было мучительно только из-за него, а в отношении себя самой она как будто считала теперь бремя старости естественным, закономерным, лёгким и с радостью пожертвовала бы своей угасающей жизнью ради того, чтобы вернуть этому человеку блеск молодости, которая ещё больше отдалила бы его от неё.
Двое старых людей, имевших в слабо освещённом уголке довольно почтенный вид, почти шёпотом вели эту беседу в полупустом баре «Ласточек», и она шла долго в тот вечер. Обычно господин Пьер подзывал к себе барышень. А тут он совсем заболтался с хозяйкой. Девицы посмеивались исподтишка; эта язва Эрмина многозначительно ущипнула Люлю. Дора прекрасно чувствовала всю необычность столь долгой беседы, была полна растерянности и восторга, боялась, как бы разговор не оборвался, и чувствовала себя на седьмом небе.
— «Ужасно, что стареют другие»? — повторил её слова господин Пьер. — Нет, я не такой, как вы. Мне на других, в сущности, наплевать. Что это? Эгоизм? Просто искренность. Чужую молодость можно купить. Зачем же я и хожу-то сюда?
Дора понимала, что он не осознаёт всей жестокости своих слов. Она постаралась подавить боль. Ей не хотелось страдать в эту минуту. В такую чудесную минуту. Она крепко сжала потрескавшиеся губы. В день такого праздника надо потерпеть… Быть может, он почувствовал её обиду, а может быть, случайно мысли его пошли в другом направлении, но так или иначе, а он вдруг сказал:
— Нет, у других старость мне кажется менее жалкой, чем у меня самого… И это не из эгоизма. Просто она всегда предстаёт передо мной несколько приукрашенной… Мне кажется, что всяких отвратительных мелочей, в которых сказывается старость, у других гораздо меньше… Например, воображаешь, что другие едят совсем бесшумно, не так, как ты… Удивляешься, что от них дурно пахнет… От себя ведь ничего не скроешь, другие же тебе многого не показывают… Да и не только в этом дело. У меня, знаете ли, есть некоторая способность преобразовывать действительность иллюзиями, — единственная черта, сохранившаяся от молодости. Если я только захочу, могу насочинять себе всяких выдумок… Вообразить, что чёрное — на самом деле белое… Таким способом я защищаюсь от страданий. Могу смотреть на вас и видеть вас такой, какою вы, вероятно, были лет двадцать тому назад.