Опять до неё дошло только одно, — последний пример его иллюзий, и она вся покраснела. Ах, как он это сказал! Неужели это возможно! Старое сердце забилось так сильно, что стало больно в груди. Почему он это сказал? Как ей хотелось посмотреть на себя его глазами! Да что она с ума сходит, что ли, — ведь он говорит это просто так, из любезности… От смущения она глупо захихикала и жеманясь пролепетала:
— Но я всё-таки очень изменилась…
Он сразу посмотрел на неё с отвращением, которое, вероятно, убило бы Дору, если бы она поняла этот взгляд, но она ничего не заметила, так как была слишком взволнована разговором, и очень боялась, как бы он не позвал вдруг барышень.
Он подумал: «Да что же это я рассиропился тут с этой сводней? Говорю, говорю… Бордель есть бордель». Но тут же укорил себя: «Это несправедливо. Ведь госпожа Тавернье не Иммануил Кант. К тому же вздор, который мелешь с ней, ещё не худшая форма разговора».
Он заметил, что она взволнована. В конце концов она вроде меня. Старый дурак, ты что же? Воображаешь себя существом высшей породы? Посмотрись в зеркало, какая у тебя в старости стала гнусная образина. А внутренне ты каков?.. И, развивая свою мысль, лишь немножко изменив её (чуточку, — сколько полагается в обычной человеческой комедии), он сказал:
— Иной раз я думаю: как себя чувствуют двое любящих, состарившихся вместе…
Сколько было в сердце у Доры нежных мечтаний, все они вдруг расцвели голубыми цветочками. Она была потрясена тонкостью мыслей и чувств господина Пьера. Она просто опьянела от его слов. Перед ней открылся неведомый ей доселе мир. Никогда никто не говорил ей таких слов. Больше того, никогда и никто так не разговаривал в её присутствии. Она понимала, что он говорил не с ней, а с самим собой, — и это волновало её до глубины души, переполняло чувством благодарности.
— …Разумеется, мадам Тавернье, когда двое любящих старятся вместе… Они привыкают друг к другу… Ведь старость не сразу приходит… Сначала маленькая, чуть заметная отметинка, морщинка, которая кажется даже трогательной… Лицо и тело постепенно меняются… Он и она замечают это и как будто не замечают… Утешают друг друга… Даже, пожалуй, ещё больше любят друг друга… Ну да… ну да… Сила иллюзии увеличивается силою привычки… И привычное безобразие, право же, становится красотой… Совершенно естественно, мадам Тавернье, совершенно естественно… Если бы мы с вами, мадам Тавернье, состарились вместе… Ну да, вы и я… Если бы мы с вами всегда знали друг друга…
— Ах!.. — Дора закрыла глаза. Остальное уже не долетало до неё. Не стоило слушать. Какие слова можно ещё добавить к тому, что было сказано? Пусть он зовёт теперь и Люлю, и Мадо, и других, если это ему приятно. Ей ничего не страшно, ничего не нужно. Она посмеивалась про себя. И чувствовала себя совсем юной — восемнадцатилетней. Даже ещё моложе. В душе было столько радости и счастья, счастья. Всё остальное не имело значения. Она даже не слушала больше господина Пьера. Она, конечно, время от времени подавала какие-то реплики, но, боже ты мой, до чего же они были неуместны!
В бар вошли трое солдат. Зажгли люстру, и органчик заиграл недавно купленный романс «Под звуки вальса».
XVIII
Неприятностей и забот у Мейера не убавлялось. Результаты октябрьских экзаменов на аттестат зрелости отвратительные, новый приём учеников плачевный, а тут ещё новорождённая дочка очень плохо переносила первую в своей жизни зиму. Сарре пришлось отнять её от груди — первый случай в её материнской практике. Троих старших она выкормила вполне благополучно, никакой беды не знали ни младенцы, ни она сама. А малютке Клодине молоко матери, казалось, совсем не подходило, и вдобавок у Сарры случилась грудница… А как станешь кормить ребёнка из рожка, то и дело зови доктора. Доктора же обходятся дорого, хоть, кажется, и не следовало бы брать плату за жизнь ребёнка. У Клодины время от времени случались поносы, злокачественные поносы… На улице Ампера волей-неволей за обедом шли о них разговоры вперемежку с обсуждением политических новостей, вызывавших горячие споры между Робинелем и Мейером. Робинель был ярым противником кандидатуры Пуанкаре на пост президента Республики, а Мейер стоял за Пуанкаре.