Почему это Мейеры всё говорят о его жизни? Что они знают о ней? Они воображают, будто его жизнь — это школа Робинеля, почтенное семейство Мейеров с разговорами о поносах их милых деточек да посещения кино на улице Демур в обществе старухи мамаши… Пьер подумал о тех тайнах, которые он носит в себе: воспоминания быстро промелькнувшего прошлого. Картины природы, лица людей — всё это имело значение лишь для него одного. Его жизнь! Он подумал о «Ласточках», о Люлю, о старухе Доре и язвительно усмехнулся. Мейеры не подозревают о «Ласточках». И вдруг у него мороз пробежал по коже. Пришла мысль, что в конце концов «Ласточки», Дора, — вот в чём его жизнь… Так… видно черносмородиновая ему не годится… пробуждает в нём сентиментальность… А кому какое дело, в чём его жизнь, — в том или в этом? Ходит он каждый день в «Ласточки» и будет ходить, раз ему это нравится… Кто ему запретит?..
— Видите ли, Мейер, я всегда был в стороне от жизни или вне жизни… вернее, от того, что другие называют жизнью… Выражение нелепое, но для того чтобы вы меня лучше поняли, я попробую прибегнуть к установившейся терминологии… Люди наводят луч фонаря на какой-нибудь определённый образ жизни и говорят: вот это действительно жизнь… а всё остальное… Остальное для вас, Мейер, в счёт не идёт… и никогда не шло. …Но если вы немного передвинете фонарь и направите свет на вашу собственную жизнь, что от неё останется? Ну вот, побывайте в воскресенье в любом месте, где люди, ведущие обыкновенную, нормальную жизнь, делают отчаянные попытки повеселиться в немногие часы свободы, которыми они располагают… Вы там найдёте стократно, тысячекратно повторённую карикатуру на вас самого и на ваше семейство, — на лицах то же выражение скуки и обманутой надежды… Ах, я вовсе не хочу вас обескураживать, но…
А всё-таки, что бы он ни говорил, мысль о внуке уже сверлила его мозг. Пьер и ночью думал о нём. Не мог спать, словно от грыжи. Ну, вот предположим даже, что он увидит малыша где-нибудь на прогулке. Неужели это взволнует старика деда. Нелепость!
Он заговорил об этом с Дорой.
— Мадам Тавернье, что вы думаете о детях?
Дора никак не ожидала такого вопроса; под слоем краски на её щеках вспыхнул старческий тёмный румянец. Зачем он это спросил? Именно это.
— Не знаю, — ответила она. — Никогда об этом не думала. Вы меня врасплох застали. У меня могли бы быть дети, но я не захотела. Почему не захотела? Почему? Куда там, думаю, при моём-то ремесле! Дети? Ну как бы это сказать?.. Дети… Ну хотя бы даже один ребёнок… Если полюбить отца… по-настоящему полюбить… Что ж… Если б я полюбила… Но ведь я тогда не знала, что можно так полюбить… потому и ребёнка не было, мосье Пьер! Я очень хотела бы, да не решилась. Не знала. Я тогда никого не любила. Никого. Ну и не захотела иметь ребёнка, раз его отца не могу любить. Ребёнок… А теперь уж слишком поздно… Всё в жизни приходит слишком поздно…
Пьер заметил, что она плачет. Вот так штука! Ах, чёрт, вот уж не думал вызвать слёзы.
Теперь он с некоторым интересом думал о своём собственном отношении к детям. Если человек чем-нибудь отличается от других, он этим обстоятельством бывает скорее доволен. Но ведь в конце концов человеческая машина устроена у всех по одному образцу, и то, что обжигает одного, — обожжёт и другого. Ну, вот эти разговоры о детях… Откровенно говоря, когда смотришь на малышей, на человеческих детёнышей, то, так же, как котята или маленькие щеночки, они вызывают у тебя чувство умиления, и, вероятно, оно немножко походит на эту всеобщую любовь к детям. Странно всё-таки, что все живые существа, точно сговорившись, испытывают это чувство, а я не разделяю его. Значит, есть во мне что-то неладное? У людей более молодых основа существования иная, и когда я был помоложе, то из всех страстей наилучшими считал самые сильные… Но в моём-то возрасте!.. Многие люди, для которых в детях не было ничего привлекательного, когда стареют, вдруг начинают с ума сходить по детям. Это одна из форм эгоизма. Меркадье знал, что он эгоист. Но вовсе не считал себя из-за этого чудовищем. Другие прячут свой эгоизм под маской привязанностей, даже самоотверженности. А на самом деле тут просто страх одиночества. У стариков уже нет возможности скрывать свой страх, и все прощают им влечение к солнцу детства и юности, ибо каждый знает, что и ему когда-нибудь придётся испытать эти чувства.