«Неужели же я был чудовищем?» — думал Меркадье.
XIX
— Жанно! — звала мальчугана Мария.
Опять он побежал к фонтану за водой, — ведь ему надо смочить песок, иначе не слепишь из него пирожков. И, конечно, песок на проспекте Булонского леса надо как следует смочить, а не то пирожки выйдут кривобокие, беда только в том, что Жанно обязательно вымочит и запачкает костюмчик. Мария чувствует себя очень неловко, поминутно поправляет чёрную шляпу «канотье», словно шляпа всё время съезжает у неё с головы, то и дело без всякой надобности обдёргивает на себе болеро. А ведь эта молодая особа в чёрном платье не привлекает ничьих взглядов. Да она и не стремится привлекать, а без этого кто обратит внимание на курносенькую девицу с круглыми глазами, с полуоткрытым ртом. Сразу видно, что она прислуга.
Однако Мария готова побожиться, что вон тот старый господин шёл за ней и её питомцем от самого дома. Может, и не от самого дома, но почти что… Вслед за ними свернул на Тильзитскую улицу, по которой они всегда ходят, направляясь на проспект Булонского леса, рядом с ними ждал, когда можно будет перейти через проспект Великой армии, а теперь вот всё вертится вокруг них. Мария трогает серебряный крестик, висящий у неё на груди, а сама исподтишка наблюдает за старым господином и поглядывает на его поношенный сюртук и довольно жалкий цилиндр. Господин тоже смотрит на неё, смотрит и на мальчугана. Как всё-таки не стыдно старому! В Италии никогда этого не увидишь. Там уж если мужчина увяжется, значит, хочет взять замуж. Мария вспомнила, что один её родственник, торговый человек, женился вторым браком в шестьдесят пять лет, — но ведь ему надо было поставить кого-нибудь в свою лавку. Сидя на конце скамьи в соседстве с весьма серьёзными людьми, в частности с англичанкой бонной, Мария оправляет юбки, делая вид, что она не замечает манёвров старика.
А Жанно всё хлопочет. Вытряхнул из формочек три каравая и теперь прокладывает дорожки, которые ведут от одного каравая к другому; укладывает в ряд маленькие камешки — с одной стороны и с другой, отмечая края дорожки. От первого песчаного сооружения к третьему никак не пройдёшь, минуя второй. Первый каравай — это дом, второй — кондитерская, а третий, немножко кособокий, — это монастырь. И вот, когда идёшь в монастырь, делаешь остановку в кондитерской, ешь там конфеты всех сортов, иначе говоря, камешки разной формы.
Жанно замечает, что дети, проходящие по аллее, с завистью смотрят на него, и можно было бы пригласить их поиграть. Мария не будет сердиться. Но нынче Жанно никого не хочет звать. Он надеется, что придёт Христиана. Маленькая девочка Христиана в прошлом году жила в семейном пансионе. Её родители — греки, прямо не поверишь, а только они правда греки. Потом они уехали из пансиона и сняли квартиру на проспекте Виктора Гюго; после этого Жанно один раз встретил Христиану на проспекте Булонского леса, они поиграли вместе. С тех пор ни разу не виделись, однако Жанно всё надеется, что Христиана придёт. Она совсем не умеет делать из песка пирожки. Ей тоже пять лет, как и ему. Но она такая хорошенькая, черноволосая, кудрявенькая и носит батистовые вышитые платьица. Всегда надо остерегаться, как бы не запачкать эти нарядные платьица. Христиана гораздо лучше Софи; во-первых, красивее, а потом Софи ужасно хвастается, что ей уже семь лет, и чуть-что возьмёт да и посбивает ногой все пирожки.
Постой, что это значит? Мария разговаривает с каким-то старым господином. Чудной такой старик, одет чудно, и на голове чудная шапка, вроде печной трубы. А только он не трубочист, — трубочисты всегда мальчишки и к тому же лица у них чёрные, перепачканные сажей. Неизвестно, кто такой этот старик. Наверное, знакомый Марии, а может, раньше они не были знакомы, но сейчас познакомились, раз он с ней разговаривает. Она подвинулась на скамье и дала ему место. Тогда и остальные потеснились. Забавно смотреть, когда взрослые вот так подталкивают друг друга и, немножко приподнявшись, пересаживаются на другое место, чуть подальше. Жанно потихоньку смеётся.
«С каких это пор Мария, моя няня, знает каких-то незнакомых людей? Наверное, это итальянец. Может, её папа?» Нет, если бы это был её папа, она бы с ним поцеловалась. И Жанно к себе она не подзывает. Ну так, значит, это её возлюбленный. У той няни, которая была перед Марией и которую выгнали, тоже был возлюбленный. Вот так же он приходил на проспект Булонского леса, когда она гуляла тут с Жанно, садился рядом с ней на скамью. Дома про это узнали. Какое у бабушки было тогда злое лицо. И у тёти Жанны тоже. «Мерзкая девка, какой позор, да ещё, чего доброго, подцепит всякие болезни! А ведь она целует нашего Жанно, подумайте только…» Словом, её выгнали.