— А знаешь, — быстро тараторит он, — у нас дома бегают маленькие, маленькие лошадки, — в стенах бегают, под обоями, совсем маленькие и все разные: белые, рыжие, вороные — всякие, а на них скачут жокеи в атласных курточках, и у них в руках такие, знаешь, хлысты, как будто они хотят играть на скрипке…
Пьер Меркадье старается представить себе семейный пансион, который содержит его сын Паскаль. Он видел этот дом с фасада, на котором начертано золотыми буквами: «Семейный пансион Звезда». Как же это произошло? Какое сцепление нелепых фактов привело к тому, что мальчишка-проказник, весело игравший в Сентвиле, стал учтивым хозяином гостиницы для иностранцев, приезжающих познакомиться со столицей Франции, взрослым мужчиной, у которого на руках мать, сестра Жанна и вот этот малыш… Любопытно, говорили когда-нибудь Жанно о его дедушке? Воображаю речи Полетты при её дворянском чванстве и несомненной ненависти к беглецу. Хорошенькую, верно, историю выдумала Полетта на потребу посторонним людям.
— А дедушка? Есть у тебя, Жан, дедушка?
— Дедушка есть, — отвечает Жанно. — Только он в Америке.
Ну вот. Всё кончено. Всё, что было когда-то, вся эта жизнь, весь этот мирок, всё перечёркнуто, стёрто, забыто всеми, — не осталось никаких его следов даже вот в этой кудрявой головёнке. А какой он бледный, их Жанно! Городской ребёнок. Вдруг малыш начинает играть: «Но, но! Лошадка! Опрокинь меня, дядя, опрокинь!» И Пьер опрокидывает всадника.
— Извините, мосье… — говорит Мария. — По воскресеньям мы недолго гуляем, потому что у хозяйки бывают гости к чаю, и она желает, чтобы Жанно был там…
Меркадье ставит мальчика на землю. Жанно будет умницей, правда? Не надо рассказывать дома про старого господина, а то няню опять будут бранить. Обещаешь? Ну, раз обещаешь, всё хорошо. Чем тебя угостить?
— Коврижкой.
Ответ был дан без колебаний. Рядом сидит на скамье торговка, поставив на землю свою корзину, обтянутую изнутри белой скатёркой, — продаёт вафли, сдобные булочки, коврижки и палочки лакрицы… Жан любит только коврижку. Вафли какие-то пыльные.
Пока торговка отрезает кусок красивой, золотистой, свежей коврижки, такой же мягкой и пухлой, как вкусные бабушкины щёки, Жанно стоит, держась за руку старого господина. «Что надо сказать?» — спрашивает Мария. Жанно знает, что надо сказать спасибо. Но это очень надоедает говорить. И, когда Мария спрашивает, что нужно сказать, на Жанно находит вдохновение. «А знаешь, дядя, ты уж не такой старый…»
Пьер Меркадье наклоняется и целует ребёнка. Такое маленькое, слабое существо, но обладающее огромной силой… Юность, жизнь… Жанно что-то бормочет ему на ухо. «Что ты говоришь, карапуз?» Жанно тянет за юбку Марию и говорит громче:
— Ну же, Мария, поцелуй своего возлюбленного!
И они отправляются в путь. Меркадье смотрит им вслед. Странный ребёнок, похожий на Паскаля, похожий и на деда… Идёт себе, покусывая резинку от соломенной шляпы с полями, из-под неё выбиваются локоны, длинные, как у девочки, одет в матросский костюмчик с короткими штанишками, в носочках, икры голые. Они отходят всё дальше. Жанно держится за руку няни, а она такая смешная, кругленькая, вся в чёрном, в шляпе «канотье», торчащей на макушке головы, на уложенных корзинкой косах.
Какому же чувству повиновался он, прибежав сюда поглядеть тайком на сына своего сына, на это удивительное продолжение истории собственной жизни? Он и сам не знал, почему пришёл. В последние дни он чувствовал себя плохо… Может быть, страх смерти привёл его сюда… может быть, скука…
Вдруг он увидел, что мальчуган, выпустив нянину руку, поворачивает назад и со всех ног бежит к нему. Что такое? Мария издали машет лопаткой и ведёрком. А мальчик, запыхавшись, подбегает и лепечет:
— Дядя… дядя… можно мне? Можно мне…
— Что такое, Жан?
— Можно рассказать Доротее, что я тебя видел?
— Нет, маленький, даже Доротее нельзя… А кто она, эта Доротея?