Софи в пёстреньком переднике, в красную и белую клеточку, со сборочками под мышками, всегда с голыми икрами, властная и резкая, с важностью пожимала плечами, чтобы показать, как взрослым бывает трудно справляться с детьми, а это неизменно предвещало трёпку, которую она задавала маленькому Жанно, — на такое обращение он не имел права жаловаться, потому что оно входило в игру. Софи держалась очень строго, поджимала губки, глаза с длинными ресницами почти всегда держала опущенными долу; маленькое её личико как будто придавливала копна курчавых непокорных волос, которые росли на голове густо, густо, густо, торчали во все стороны завитками и не поддавались никаким усилиям пригладить их, так что оставалось только одно: стягивать сзади эти космы и заплетать их в короткую, не доходившую до передника, тугую косицу, похожую на крысиный хвостик.
Фигура госпожи Сельтсам вырисовывалась на фоне окна чёрным силуэтом; она едва приподнималась в кресле в знак приветствия. Уже с порога слышно было её свистящее, хриплое дыхание — госпожа Сельтсам страдала астмой. Она была тучная и черномазая, довольно безобразная, с острыми чертами лица и двойным подбородком. Когда она поворачивала голову, такую же курчавую, как у дочери, на свету становилось видно, что она невероятно усатая. Госпожа Сельтсам приехала из Одессы и привезла с собой дочку, позднего ребёнка, истинное для неё бедствие, ибо она родила его почти в сорок пять лет и чуть не поплатилась за это жизнью. «Ах, это вы, дорогая Эльвира!» И госпожа Сельтсам снова рушилась в кресло и укутывала колени тёмным пледом, хотя в комнате была удушливая жара. Астматическое дыхание громко шипело, как стенные часы перед тем как пробить. Минутами казалось, что в груди у неё, точно в болоте, покрытом листьями кувшинок, шипят, свистят и квакают маленькие водяные тварюги. Под рукой у госпожи Сельтсам стоял пузырёк с эфиром, прячась за флаконами русского одеколона и духов «Мускусная амбра», которыми всё вокруг было пропитано.
Жанно хотелось поздороваться с Эльвирой, но Софи не позволила, — иначе оборвалась бы старательно продуманная игра, и всё пришлось бы начинать сначала. Сама-то Софи в качестве приветствия сделала лёгкий реверанс, держась за края передника, как это её научили делать.
Госпожа Сельтсам и Эльвира говорили между собой по-французски. Одесса не так уж далеко от Румынии, и госпожа Сельтсам немножко знала родной язык четырёх дам Манеску, но не могла свободно на нём говорить. Эльвира предпочла бы разговаривать по-немецки, но ей пришлось от этого отказаться, так как у мадам Сельтсам немецкий язык был испорчен еврейским жаргоном. Зато обе они приблизительно одинаково говорили по-французски — на языке французских гувернанток, обогащённом чтением романов с более или менее одинаковым подбором — от Андре Терье до Эжена Фромантена.
Голос Эльвиры, казалось, пробуждал госпожу Сельтсам от долгого зачарованного сна. Эта толстуха в чёрном кружевном платье, казавшемся на ней чем-то вроде узорчатой ризы, проводила всё время в дремоте, и даже голова её приняла привычный наклон, придавливая двойной подбородок, свисая носом к огромной груди, в которой как будто раздавались лесные шорохи и шумы. Она носила многоярусное ожерелье из агатовых бус, которое блестящей бронёй покрывало её вагнеровскую грудь.
— Ну как? — спрашивала она Эльвиру. — Как провели день?
Приходилось, однако, сперва изгнать детей, а то ничего не было слышно. Жанно хныкал, Софи распекала его пронзительным голосом, изображая учительницу. «Ступайте вниз, поиграйте в маленькой комнате, да смотрите, будьте умниками». Наконец-то воцарялись спокойствие и тишина, насколько последняя возможна была в комнате госпожи Сельтсам, где всегда как будто раздавалось переливчатое кваканье жабы и хруст валежника под ногами.
Эльвира принималась рассказывать, как она провела день. Ведь она-то дышала свежим воздухом на вольной-воле, не видя вот этих пузырьков и затенённого света. На улицах сутолока, толчея, мчатся с сумасшедшей скоростью автомобили; деревья уже опушились листвой, магнолии на Елисейских полях стоят все в цвету. Эльвира посидела на чугунном стуле на проспекте Булонского леса и успела ускользнуть от сборщицы денег за стулья, когда та уже направилась к ней со своей кожаной сумкой через плечо и квитанционной книжкой. Обе женщины — Эльвира и шумно вздыхающая лесная чаща — посмеялись над этой уловкой, как над милой проказой: так им и надо, всяким мучителям, постоянно требующим денег с несчастных женщин, которым и так приходится платить столько денег шляпнице и портнихе. Ах, сколько народу на проспекте Булонского леса! Эльвира со страстным увлечением описывала женские туалеты, некоторые эксцентричности в мужских костюмах и наружность какого-то прекрасно одетого мужчины, который ей улыбнулся и даже шёл за ней следом, правда, не долго. И хорошо, что отстал! А то она встретила Жанно с няней, — можете себе представить, как бы всё это выглядело!