Паскаль так никогда и не узнал, о чём думала в одиночестве Ивонна. Никогда не узнал, какие истории она сочиняла, скрашивая печальные часы чудесными и сумасбродными вымыслами, где, как обычно в сказках, всё делалось по щучьему велению, а героем их всегда был Паскаль, осиянный светом, облачённый в небесную лазурь. Паскаль, у которого глаза как звёзды, Паскаль, которому теперь не нужно рассказывать ей о своих приключениях, потому что она сама создаёт их в воображении. Никогда он ничего не узнал о слезах, пролитых ею, ни об улыбках сквозь слёзы, подобных радуге в небе.
Она не сердилась на него за то, что он теперь уже не так льнёт к ней, как в первое время. Разве он должен принуждать себя? Да это было просто деликатностью с его стороны. Ведь он боялся за неё, он помнил, что при таком больном сердце ей больше нельзя иметь ребёнка. И действительно, боязнь эта сыграла большую роль, — сперва под этим предлогом Паскаль отдалился от дома, а потом и совсем зажил по-старому, только о своих победах и похождениях уже не рассказывал жене, как расписывал их когда-то девушке Ивонне. В пансионе иной раз останавливались очень хорошенькие иностранки, и случалось скачки продолжались вдалеке от ипподрома. В двадцать пять лет Паскаль, может быть, и не обладал в глазах женщин трепетным очарованием прозрачного ручейка, и уже не был тем неотразимым юношей, которому ни в чём нельзя было отказать. Но он стал мужчиной, мужчиной, который знает, что такое женщина, и смотрит на неё пристальным взглядом, которого она не может забыть. Он стал элегантным и скрытным мужчиной, мужчиной всегда готовым схватить то, что само плывёт к нему в руки, — а женщины это чувствовали. Он представлял собою идеального любовника, о каком женщины мечтают, когда им уже не двадцать лет и когда они ждут вовсе не подобия Ромео, а вполне современного возлюбленного, которому известны гостиницы, куда можно пойти с приличной женщиной, кафе и дансинги, где удобно с ней встретиться. Постепенно, незаметно Паскаль отдалился от Ивонны. Это совсем не значило, что он меньше стал её любить. Есть люди, не способные хранить верность. Однако им нельзя отказать в чувстве любви.
И, когда Ивонна умерла, Паскаль понял, как он её любил и как он всё ещё любит её. Ивонна скрыла от него, что она беременна. Она хотела иметь ребёнка, для того чтобы вновь завоевать любовь мужа. Но случилось так, как предсказал доктор. Сердце… В те дни мир был полон мрачных слухов. Ещё раз нависла угроза войны, немецкие суда угрожали Марокко, и всё это лишь смутно доходило до Паскаля, впервые познавшего скорбь.
В ослеплении горя, услышав эти отголоски далёкого мира, он даже призывал войну, призывал всем сердцем: пусть всё погибнет вместе с его любовью, пусть и его самого захватит и унесёт ураган. В тот час, когда человечеству грозят великие бедствия, иные люди, разбитые отчаянием, оживают от ветра несчастья; утонувшие раскрывают глаза на дне пучины.
В «Пансионе Звезда» остался только ребёнок с золотистыми глазами, сын Ивонны и жестокой любви Паскаля, осознанной поздно, слишком поздно, ибо впервые Паскаль сказал Ивонне: «Люблю тебя», когда она уже была мертва и вокруг неё зажгли свечи и засыпали её нелепыми цветами — как раз теми, которых она не любила.
У трёхлетнего малютки была потребность бегать, играть и смеяться, и он уже не требовал к себе маму, которую он три вечера подряд звал, лёжа в кроватке, и плакал, зачем она не приходит «поцеловать его спокой-ночи», как он говорил. И Паскаль, полный горького и мучительного чувства, видел в Жанно образ той ужасной неверности, которая была в нём самом, неверности, которую он не мог в себе побороть, ибо даже теперь, когда Ивонну отнесли на кладбище Пер-Лашез, вместе с рыданиями в нём поднималось желание снова смотреть на женщин.
XXVI
— Это поразительно, мадам Тавернье! Я не хотел поддаваться, решил: не пойду, и не мог с собой справиться… Пошёл всё-таки… Одно воскресенье пропустил, — ну думаю — победа! А гляжу, — опять меня тоска забирает. Слабое существо — человек!