Дора слушала господина Пьера внимательно. В обычной своей позе — положив на стол вытянутые руки. Он неожиданно вступил на путь дружеских признаний. Оказывается, у него есть внук, и вообще целая семья… Доре Тавернье ничего подобного и в голову не приходило. Она воображала, что он один-одинёшенек… Правда, он разошёлся со своими. Почему, отчего? — об этом он не говорил ни слова. Может быть, всё-таки есть у него где-нибудь другая семья. Но как же он в «Ласточки»-то ходит? Дора не стала расспрашивать. Слишком было страшно.
— Ну, в следующее воскресенье я опять пришёл. И увидел малыша. Купил ему палочку ячменного сахара. Не знаю, что мне за интерес ходить туда, что меня тянет? Конечно, по воскресеньям особых дел у меня нет, но всё же… Я всю жизнь чувствовал к малышам нечто вроде отвращения. Да, всю жизнь… У меня первый ребёнок — дочка была… Я никогда не присматривался к детям, даже к своим. А вот на этого мальчугана могу смотреть часами… Всё время он хлопочет, бегает, играет, а сам такой хрупкий… Какие-то неожиданные позы принимает, или же делает как раз то, что, по-твоему, он и должен был сделать… Вдруг, замрёт, не шелохнётся, а потом опять засуетится, и в мыслях у него то же мельканье, если можно так сказать. Слушаешь его лепет и как будто поворачиваешь калейдоскоп, цвета перемешиваются, но ведь это всё те же цвета, и в конечном счёте все эти сложнейшие звёзды — очень симметричны…
Дора уже полюбила этого ребёнка и вместе с тем ревновала к нему. Так бы и украла его, чтобы привязать к себе господина Пьера, или уж убила бы, лишь бы господин Пьер о нём больше не думал. Да и кто знает… семейные узы ужасно крепки. Что, если они опять его свяжут?
Она что-то сказала в этом смысле, но господин Пьер рассмеялся. Ещё неизвестно, кто кого меньше любит: он своё семейство, или семейство своего папашу. Это не успокоило госпожу Тавернье: мало ли что говорится. Она прекрасно чувствовала, что он не всё рассказывает. Да разве сам-то он знает, почему его так тянет на проспект Булонского леса, почему он чуть ли не каждое воскресенье ходит туда? Не хочет признаться, а ведь ему не только любопытно познакомиться с внуком. Он понемножку, по кусочкам узнаёт, что стало с семьёй, которую он бросил, от которой отрёкся. Это долгая игра, требующая терпения: попробуй разобраться в детском лепете и в тех запутанных картинах действительности, которые рисует малыш. Да ведь Жанно если случайно и расскажет что-нибудь о домашних, то лишь какие-нибудь пустяки — больше ему ничего не известно. Ради маленького лучика света в темноте неведения надо целое воскресенье исполнять все прихоти этого карапуза, восхищаться пирожками, которые он лепит, а ведь он чаще всего говорит о своих «дамах Ма-не-ску».
Вместе с Пьером страдала от этих тайн и Дора Тавернье, даже ещё больше, чем он, думала о них. Она страдала, не зная, какие отношения существуют между человеком, которого она полюбила, и какими-то другими, незнакомыми ей людьми. Она пыталась разорвать завесу мрака, но лишь бередила себе сердце. Однажды у него вырвалось имя жены: Полетта… С тех пор у Доры появилась неисчерпаемая тема для размышлений. Она старалась представить себе, какова эта женщина, с которой он прижил детей, и всё же покинул её, женщина, сделавшая его несчастным… Несомненно, она очень красива, а по характеру — ужасна… одна из тех высокомерных буржуазок, которые вертят мужьями как хотят, не дают им ни минуты покоя, ничего им не позволяют… Так пишут о них в романах, да и мужчины ей рассказывали… Полетта… Может быть, она изменяла мужу… А любила ли она его? Знала ли она его когда-нибудь по-настоящему? Каждая морщина на лице господина Пьера приобрела теперь значимость, Дора понимала, какие муки провели её, эту морщину… Не старость так изменила его лицо, а глубокие, серьёзные чувства. Складка у рта говорит о горечи… Мешки под глазами — о красоте слёз… У молодых мужчин физиономии какие-то скотские, — костяк, покрытый мышцами, и только. Ничего на этих лицах не написано, всё пусто и грубо. А сколько благородства в помятом, изношенном лице господина Пьера! Дора любовалась его чертами. Когда же он говорил о маленьком Жанно, ей казалось, что его слова в точности передают то, что она сама чувствует к господину Пьеру, пожилому, потрёпанному человеку.
— Я, мадам Тавернье, никогда не любил своего сына Паскаля… А вот теперь, когда я узнаю его черты в этом ребёнке, я невольно пытаюсь узнать, как жил Паскаль, то есть, как он жил с того ноябрьского вечера, когда я ушёл… Поразительно, какой интерес во мне вызывает теперь Паскаль. И всё потому, что для меня он перестал быть сыном, то есть существом, которое я обязан был кормить, придатком, который я должен был тащить за собой, смыслом моего брака, — осталось только представление о нём самом, отражённое представление, очень трогательный образ. Это, знаете ли, продолжение… продолжение целого ряда действий и мыслей… Ну вот, словно размышление, когда-то занимавшее мой мозг, было прервано и дальше уже продолжалось без моего участия, силою логики… А меня тем временем годы изменили, я уже хорошенько не знаю, как то или иное изошло из меня, только знаю, что изошло, и всё… И вот я говорю себе: для того чтобы то, что я думал, перешло в мысли этого человека, этого человеческого механизма, который живёт в таком-то доме, движется согласно определённым законам и соблюдает определённые законы, действует среди людей, которые в конце концов столковываются между собой, как относиться к тому или иному в жизни, — надо, чтобы всё это было в зародыше во мне самом, чтобы я когда-то верил во всё это и видел мир, — мир, в котором обретается этот человеческий механизм, мой сын, более или менее таким же, каким и он видит его… Но, знаете ли, я с тех пор изменился, теперь я как разбитый корабль, игралище ветров, как ненужная вещь, брошенная в море.