Люди удивлялись, что при таком богатырском сложении ремесло у Эжена сидячее и, к тому же, не соответствующее его буйному нраву. Но так уж получилось. Грузчиком он работал лишь случайно. Ведь есть, пить надо. И даже двадцати су сегодня не добыл… Он шёл по бульвару не торопясь, как будто прогуливался. Право, совсем не тянуло вернуться в тесную каморку, где пахло пелёнками и подгорелым салом. Заработанные медяки он нёс в заскорузлой, мозолистой руке. Хотелось схватиться с кем-нибудь, встряхнуться. И посмеяться тоже хотелось. Только вот не на что повеселиться. Мимо проходили женщины, он поглядывал на них. Умыть сперва их надо. А мужчины тоже хороши: одно жульё!.. Дул сухой и холодный ветерок, необычный для июня месяца. Двадцать су заработал. Нет, только восемнадцать. Восемнадцать су.
Разумеется, это лучше, чем ничего. Однако, когда человеку бросают жалкие гроши, то право уж не знаю как оно выходит, а сколько ни говори себе, что ты тут ни при чём, просто наниматели попались сквалыги, скупердяи, — всё равно сидит у тебя в голове мысль, что ты работал не так, как надо, лодырничал, мало поту с тебя сошло, мало тяжестей ты перетаскал… И хочется доказать самому себе, что ты нисколько не виноват, ты готов ещё и ещё работать, как лошадь, и чувствуешь, что тебе всё нипочём. Чёрт побери! Ведь ты молод, кровь у тебя горячая, на руках перекатываются такие здоровенные мускулы, что, того и гляди, рубаха треснет. Кулачищи во какие! Так бы и разбил кому-нибудь морду за подачку в три су. Да вот некому.
Глухой гнев поднимался в груди Эжена, как будто его пропадавшая без пользы, неизрасходованная сила превращалась в негодование. Он подумал о своём доме, о жене, о ребятишках. Что же он им принесёт? Восемнадцать су? Дольше уж не стоит топтаться у подъезда аукционного зала. В этот час клиентов больше не будет. Восемнадцать су! Экая обида! Даже по три су на душу не выйдет, считая и грудного малыша. И, представив себе малютку, Эжен тихонько засмеялся. Потом опять стал думать о деньгах и, стиснув полученные медяки в кулаке, чуть их не переломал. Потом сунул деньги в карман и почувствовал, как они при каждом его шаге ударяются о бедро. Ну и нищета! Средоточием горького чувства был образ Эмили. Всё вспоминалось, как Эмили соскочила сегодня утром с постели, ещё сонная, приглаживает волосы обнажёнными руками, сама в беленьком лифчике и чёрной нижней юбчонке. Эмили. Он её оставил утром в убогой лачуге с больным младенцем, который всё кричит из-за того что у него зуб прорезывается (может, и прорезался сейчас этот молочный зубок — уже третий у мошенника вылезает, не угодно ли!), а вся остальная мелюзга, устроив потасовку, барахталась на полу, — отец чуть было не наступил на них. Ребятишки! В отца вышли. Забияки!
Да уж нечего сказать, забияка! Несёт домой восемнадцать су. Есть чем гордиться! За такую цену не сторгуешься даже вон с той толстой шлюхой в сиреневом атласном платье, уже вышедшей на промысел. Вот тоже пошутил! Да если бы ему самому за это заплатили, он и то бы не согласился. Кроме как на военной службе, он никогда не изменял Эмили. Даже подумать об этой пакости противно. Да что он, в самом деле, спятил что ли? Нашёл время размышлять о таких делах! Весна, верно… Образ Эмили встал перед глазами ещё ярче, ещё светлее… Он очень любил Эмили, свою жену, свою подругу, мать своих детей… Он хорошо знал, что годы изменили её, в двадцать шесть лет она уже не та, какой была в восемнадцать, совсем не та: стала коренастей, немножко отяжелела, и чуть поблёкла, грудь опала, сошёл с лица свежий румянец, и уже его тронула усталость… Он знал всё это и как будто не знал. Он всё это видел и не верил этому, — Эмили оставалась для него всё той же, какой была, да ведь и он был прежним Эженом, только вот пополнел немного да стал раздражительнее. Эмили! Когда он думал о ней, что-то таяло в груди. А всё-таки он не спешил возвратиться домой. Ему вовсе не хотелось, как некоторым другим, зайти в кафе. Но он охотно бродил по улицам. Что-то отталкивало его от дома. Правда, несмотря на тесноту и на прочие условия, в которых не было ничего приятного, он всё же любил быть дома. Но именно быть. А не возвращаться. Любил, когда в постели рядом с ним Эмили; ребятишки уже спят крепким сном, а он и Эмили лежат бок о бок, тихонько разговаривают друг с другом, словами тёплыми и глупыми говорят всё, что в голову придёт, как во сне…
Но возвращаться домой!.. Узкая, грязная улица, и чёрный проход под воротами, и мерзкий двор, и привратница, которая всегда орёт, а из-за чего — и сама хорошенько не знает; когда же очутишься в комнате, надо жаться к сторонке, чтоб не мешать Эмили готовить еду, и ждать, ждать ночи, потому что вечером ничего, решительно ничего нельзя делать, — всё денег стоит… только и можно, что пойти ещё пошататься по бульварам или вдоль канала, посмотреть на людей, сидящих на террасах кафе, на яркие огни… Когда бывает ярмарка, — всё-таки поинтереснее живётся, не то, что в будни… Неохота возвращаться… Да ещё с восемнадцатью су в кармане.