Он совсем забыл о противнике, а тот сильным ударом в подбородок свалил его на пол вместе со стульями, упавшими на поверженного Эжена. Эмили в испуге бросилась к мужу. Едва успев подняться, он дал ей пощёчину. Вложил в удар всю силу, которую собрал для отпора мужчине, сбившему его с ног. Эмили молча заплакала, а на её глазах опять развернулся непонятный, безумный поединок… «Эжен!» Среди гула голосов, из которого вырывались порой ругательства, злобные возгласы и неистовые выкрики, он продолжал драться с содержателем «Ласточек». По лицу у него текла кровь. «Эжен!»
Гость, с которым заигрывала предприимчивая Люлю, всё-таки улизнул втихомолку. Но в дверь, оставшуюся открытой, вошёл Фредерик. И поединок кончился. Фредерик напал на Эжена сзади и, просунув руки ему под мышки, крепко держал бесноватого, а Жюль продолжал молотить кулаками! Бах! Бах! Бах! — по животу. Бах — по морде, бах — по морде… «Эжен!» — кричала Эмили. А он, попав в западню, прерывисто дыша, чтоб не стонать от боли, крикнул ей: «Шлюха! Шлюха!» Двое мужчин, колотивших Эжена головой о стенку, обхватили его, стиснули и, хотя он отбивался, подскакивал в их руках, они тянули его к выходу, подталкивали плечом, потому что он был на голову выше их. В кровь разбили ему нос, протащили через всю комнату к двери, которую распахнула Мадо, и выбросили на улицу. Эмили, примчавшаяся ему на помощь, тщетно вырывалась из рук Эрмины и Паулы, которые держали её, а потом, когда затворилась дверь, крикнула ещё раз «Эжен!» и рухнула на улице рядом со своим мужем.
— Ну вот! — воскликнула мадемуазель, бросив взгляд на плачевный беспорядок, на разбитые рюмки и стаканы и на Жюля с Фредериком, оправлявших свои костюмы. — Ну вот! Давай после этого людям работу. Видите, как они за добро благодарят!
Все говорили наперебой. Дора расспрашивала господина Пьера, не пострадал ли он. В ответ на это господин Пьер, не двигавшийся с места, невозмутимо заметил: «Весьма любопытная сцена, мадам Тавернье…» Тем временем Фредерик осведомлялся о причинах инцидента, а Жюль, потерявший запонку от воротничка, злился и громко кричал: «Кто это мне подсунул этого лодыря? При моём горячем характере я бы так его мог отделать!» А Люлю ворковала: «Вы видели, как Фредерик живо с ним расправился?» С улицы доносились крики буяна. «Когда же он кончит?» — сказал Жюль. «Для чего, спрашивается, существует полиция?» — заметил Фредерик.
На улице кричал Эжен. Весь подобравшись, словно приготовившись к прыжку, он изливал свою ненависть, свою беспредельную ненависть, которая была не только его личной ненавистью, но и ненавистью многих тысяч людей к этой невероятной, к этой гнусной лавочке, куда каждый день заявляются негодяи делать пакости, к этому заведению, где и пьют, и жрут, и забавляются музыкой, и тешат свою похоть…. Нет, это уж слишком! Ненависть его исходила из самого нутра, из уязвлённого сердца и из кровоточащих ссадин на лице… Несправедливость! Какая жестокая несправедливость!.. Нет работы, а эти сволочи… Но хуже этого — Эмили, Эмили! И вдруг он увидел её возле себя, смиренную, дрожащую, касавшуюся его ласковыми, материнскими прикосновениями. Он дал ей пощёчину: «Мерзавка! Мерзавка!» — и с ужасом оттолкнул руку жены… Кто знает, что делала эта рука.
На улице собиралась толпа. Из окон высовывались головы. Остановился носильщик с ручной тележкой. Шофёр такси давал неистовые гудки. Вокруг теснились дети. Родные дети Эжена тоже были тут и смотрели, широко раскрыв глаза. Эмили тихо сказала мужу: «Пойдём… ты меня дома побьёшь…» Дома? Смеяться окровавленным ртом было больно. Снова прихлынула ненависть к непотребному дому и, погрозя кулаком, Эжен закричал: «Спалить его! Погодите, я подожгу!» И это слышали соседний мясник, несколько остановившихся прохожих и тётушка Бюзлен, любопытства ради явившаяся поглядеть… На пороге заведения показался Жюль Тавернье и произнёс что-то угрожающее.
— Пойдём! — сказала Эмили. — Ты же видишь, дети тут…