Странно видеть на маленькой девочке чёрное платье в конце июля, когда стоит такая жара, погода знойная, грозовая. Из-под двери комнаты номер пять тянет каким-то подозрительным запахом, смешанным с запахом увядающих цветов, — они пестреют вокруг постели между зажжёнными свечами… Над покойницей читает молитвы монахиня. Пригласили её вместо священника, которого так и не успели позвать.
Дети играют внизу, в маленькой комнате. Что-то они притихли, верно делают какие-нибудь глупости. Оба вытянулись рядышком на полу. Мария подходит. Она слышит, как Софи говорит шёпотом: «Видишь, Жанно, живот у меня вздувается, вздувается, мне трудно дышать, я сейчас умру…» А Жанно с завистью бормочет: «Почему всё ты, да ты? Теперь моя очередь… у меня живот вздувается…»
Софи сердито отвечает: «Вот когда будет тебе семь лет, тогда и умирай… А раньше нельзя…»
Снова пришлось их разнимать, они вцепились друг в друга, как уличные ребята. «Перестаньте! Мамаша-то Софи в гробу лежит наверху!.. Тише!» Жанно взмолился: «Мария… всё Софи и Софи умирает… Скажи ей, что так делать несправедливо…»
— Неужели вы в другую игру не можете играть?
Нет, не могут. Сейчас только это их интересует, и они охотно пошли бы в комнату умершей, но их туда не пускают. Ясно, что Софи ничего ещё не сознаёт, несмотря на то, что жалостливые люди берут её за руку и, тяжело вздыхая, сокрушённо заглядывают ей в глаза. В ответ она лицемерно напускает на себя грусть, выдёргивает руку и хнычет немножко, а потом опять идёт к Жанно, и снова они играют в смерть.
Жанно не взяли на похороны. Лондонский родственник, толстый и очень уродливый господин, вынужден был оставить Софи на несколько дней в пансионе: воспользовавшись своим пребыванием в Париже, он решил заехать в Лион, где у него были какие-то дела. Эльвира, возвращаясь с похорон, почувствовала себя плохо. У неё кружилась голова. На кладбище, когда гроб опустили в могилу, она вдруг поняла, как сильна была её привязанность к умершей. К счастью, её поддержал под руку господин Вернер. Теперь они стояли перед подъездом «Семейного пансиона Звезда», а с дверей рабочие снимали чёрные драпировки и большой щит с белой буквой С, и всё было ужасно, как запах разрытой кладбищенской земли.
— Не стоит входить… — сказал господин Вернер. Эльвира машинально последовала за ним. Беседуя о покойнице, об июльской жаре, они дошли до соседней улицы. — Вот я здесь живу, — сказал господин Вернер. И сразу исчез весь мистический страх смерти, сменившись вполне земным ужасом, невыразимым, головокружительным чувством. Нет, нет. Почему «нет»? Господин Вернер взял её под руку. Он был мужчина сильный, довольно плотный, с бычьим затылком, на котором крахмальный воротничок натёр красную полосу. Господин Вернер потрогал нафабренные усы; глаза у него блестели. Нет, нет…
— Ну полноте, дорогая, что тут дурного? Мы ведь не можем пойти в кафе, вы так расстроены…
Эльвира чувствует, что у неё нет сил противиться. Хоть бы он не говорил по-немецки… Ведь он говорит по-немецки. И в самом деле, что же тут дурного? Опять ей вспоминается кладбище.
Вот они в холостяцкой квартире с закрытыми жалюзи. Он схватил её в объятья, и что же она может сделать? Он говорит по-немецки, он говорит по-немецки, как её Карл, и Эльвира забывает, что она растолстела, забывает ужасный сладковатый запах тления, она медленно погружается в некий сон, необычайный, как это чреватое грозами лето, вновь низвергнувшее с неба ливень, который уже барабанит тяжёлыми каплями по решётчатым ставням.
В воскресенье Пьер Меркадье опять пришёл на проспект Булонского леса. Он встретил там няню с Жанно и с какой-то девочкой в трауре. Подумайте только: ребёнок уезжает на два месяца, а тут чужая девочка… Жанно, разумеется, совсем уж и не слушает старого господина, он играет с Софи и всецело поглощён своим делом. Зато Софи очень любопытно, кто такой этот старый господин. Пришлось ей объяснить, что это знакомый, что он приходит сюда к Жанно каждое воскресенье, но дома не нужно ничего говорить. «Так, значит, это дурно?» — спрашивает Софи. Ничего дурного тут нет, но говорить не надо. Софи надула губы. Карапуз Жанно, наверное, принимает её за маленькую. Если в этом нет ничего дурного, так что ж тут интересного? И она пожала плечами.
Для старого господина воскресенье прошло печально. На прощанье он поцеловал Жанно. Ведь малыш уезжает на дачу… Кто знает, что будет…
Мария сказала маленькой Софи: «Софи, ты ведь хорошая девочка… Не надо говорить, что мы встретили этого господина… Обещаешь?»
Софи пообещала. Но как только пришли домой, тотчас побежала к тёте Жанне и всё ей рассказала. Старый господин? Кто такой? Вмешалась бабушка. Ну и скандал разыгрался! Это ещё что за история? Мария расплакалась. Каждое воскресенье приходит? Какой-то неизвестный! Жанно, кажется, сказал Софи, что это ваш возлюбленный… Вообразите только! Мария стала защищаться. И чтобы защитить себя, во всём призналась. Всё рассказала. Этот старый господин — барынин муж. Что? Что такое! Силы небесные! Этого ещё не хватало! Барынин муж? Какой барынин муж? «Дедушка вашего малыша. Я думала, что хорошо поступаю. Я не могла ему отказать… Ведь Жанно ему внук…»