— Смотри, ногти протрёшь… И что-то ты не очень разговорчив.
Дора своими ироническими замечаниями вернула его к действительности. Он взялся за шляпу. Ушёл.
Делать сегодня нечего, а на улице дождь. Не такой, как в прошлый раз, а мелкий частый дождик, от которого пропадает охота жить, чувствуешь себя никому не нужным дураком. Нечего сказать, хорош август месяц. На какой-то незнакомой улице Жюль зашёл в бар, сыграл в рулетку. Сам держал когда-то эту штуку и знал, какие фокусы можно с ней устраивать. Очень низко для этого нужно пасть. А доходная машинка! Вдруг ему чётко вспомнился парень, которому он давал наживаться, приставив его запускать рулетку. Да, но всё-таки развлечение, когда в голове вертятся всякие неприятные мысли и никого видеть не хочется. А как легко человека до белого каления довести. Ужас! И до чего же одиноко живётся на свете. Роза… красивое имя… Розетта…. Нервничая, он оборвал заусеницу у ногтя большого пальца… Чепуха какая-то, а ведь больно… и раздражает. Дождик чуть крапает, Жюль расплатился выигранными жетонами, из них же дал официанту на чай: «Оставьте себе». Не поскупился. Что же, иной раз не мешает показать себя широкой, щедрой натурой, как-то моложе себя чувствуешь. Большие бульвары. Панели на них точно растоптанные башмаки. Жюлю вспомнилось, что раньше носили штиблеты с длинными и острыми носами. Человек шагает, а они словно впереди него идут. Такая была мода.
Стрелки часов над редакцией «Матэн» показывали четверть третьего. Самое идиотское время. Но в этом районе уже началось, по тротуарам уже прохаживаются женщины. Забавно, что тут не только профессионалки. Попадаются одержимые бабы, есть и стыдливые. Такие, что пытаются поверить в судьбу. Есть и буржуазки, которые, верно, не имеют дома того, что им нужно. А вот эта, пожалуй, иностранка. Наступил час, когда у мужчин после обеда игривое настроение. Жюль наблюдал за манёврами женщин. Да, в этом промысле безработицы не бывает. Ни зимой, ни летом. Жюль чувствовал какую-то тяжесть во всём теле. Купил газету, — надо же чем-нибудь заняться. Ну, о чём сегодня пишут? В Бухаресте подписан мир… А ведь есть полоумные, которые будут волноваться из-за этого. В хронике сообщается: в Отейле удушили женщину…
У Жюля перед глазами пошли круги. Представилось, как Дора лежит дома в глубоком кресле, — на шее у неё синие пятна… Нет, ничего этим не добьёшься. Патент на публичный дом по наследству не передаётся… Всё тогда потеряешь. А что, если она сама по себе сдохнет раньше, чем заведение будет продано… Его охватило своеобразное беспокойство о здоровье Доры Тавернье. Он засмеялся отрывистым смешком над своей тревогой.
— Всего несколько лет осталось пожить по-настоящему… — с бешенством повторил он. И потёр себе большой палец около ногтя, там, где больно саднило от сорванной заусеницы.
XXXVII
Итак, Пьер Меркадье в Париже… Рэн спрашивала себя, хочется ли ей увидеть его. Всё было странно в этом человеке: внезапно исчез, нежданно вернулся. Паскаль говорит, что он расспрашивал няньку мальчика — Марию, она ничего не знает. Просто вот приходил человек каждое воскресенье на проспект Булонского леса посидеть на скамейке рядом с ней и с ребёнком. А так как ему сообщили, что Жанно уезжает к морю, то в следующее воскресенье он не придёт. Где он проживает? Неизвестно. Потеряли его след.
Какой он теперь стал? В сущности, баронесса фон Гетц боялась встретить этот призрак своей молодости. С неё было вполне достаточно Паскаля, молодого, нежного и такого ненадёжного… Она покупала ему галстуки… Она думала о нём на людях. К тому же, один призрак уже имелся в лице господина Бреси. В угоду Генриху она увиделась со своим первым мужем. Он был теперь сенатором и в общем не так уж переменился. В светской жизни, которую вела Рэн, бывая на приёмах в посольстве, на приёмах в министерствах, к концу июля наступило затишье. Рэн всецело занята была своим новым романом, тем более, что Паскаль жил в Париже один, его домашние уехали…