Наконец напали на тетради, которые были посвящены Джону Ло. Во всяком случае две из них. Узкие и длинные тетради, исписанные мелким и сжатым почерком, с сокращениями, с помарками, вычёркиваниями и переносами на соседнюю страницу, почерк с сильным нажимом, словно на перо давила вся прожитая человеческая жизнь, — тот же почерк, которым были написаны письма, но совершенно изменившийся. Почерк человека того мира, где всё на виду, как за стеклом витрины. Человека, который пишет для того, чтобы написанное заключить в бутылку и бросить в море.
Сначала Рэн запуталась в рассуждениях, касавшихся технической стороны системы, введённой Джоном Ло. Лишний раз подтвердилось, что понять язык специалистов, так же как и язык поэзии и математики, могут только посвящённые. И вдруг она наткнулась на следующие строки:
«Мы печалуемся о несчастьях великих людей, считая их несправедливостью судьбы, всегда преследующей гения. А разве бывает в жизни хоть один счастливый роман? Разве жизнь самого незаметного человека не кончается всегда трагически? Скала Наполеона не более трагична, чем всякое смертное ложе, на котором завершаются перипетии любой жизни. И во всех домах Парижа происходят агонии столь же мучительные, как смерть Уголино, шевалье де ла Барра и Робеспьера.
К этому ужасному исходу жизни мы все катим в огромном омнибусе, которому тоже суждено погибнуть в катастрофе, и мы не знаем, как он движется, каков механизм нашей колесницы. Помню, однажды вечером, в час, когда зажигались первые огни, я ехал через весь Париж в одной из таких тряских колымаг, и наш омнибус, словно кит, разрезал волны густеющих сумерек. В тот вечер меня томила тревога и печаль, голова забита была цифрами, от которых зависела моя свобода, биржевыми курсами, названиями акций и других ценных бумаг, — я был как сумасшедший, у которого несчастный его мозг превратился в чудовищную счётную машину. И вдруг всё мне показалось таким странным: кафе, бульвары, аптеки. В своих соседях, ехавших, так же как и я, на империале омнибуса, я видел не случайных попутчиков, которые один за другим сходили на остановках, а людей, таинственно избранных для того, чтобы они стали моими спутниками на жизненном пути. Я заметил, что уже на коротком перегоне появились некие узы, соединявшие нас: улыбка женщины, пристальный взгляд мужчины, разговор двух стариков меж собой, — словом, тут были зачатки человеческого общества. Я с каким-то ужасом думал о том, что пока мы ещё чужие друг другу, но нам всем одинаково угрожает вполне возможная катастрофа. И тогда то, что происходило внизу, где лошади влекли нас по улице и о чём мы ничего не знали, могло создать между нами узы единения в смерти, ту близость, которая хуже любовной близости, а именно — совместное тление в общей могиле. В тот вечер я был в настроении пофилософствовать, потому что всё мне было горько. Я подумал, что империал омнибуса, да и весь омнибус, — верный образ многих и многих человеческих жизней. Ведь на свете есть два разряда людей: одни подобны пассажирам империала — их везут, и они ровно ничего не знают об устройстве экипажа, в котором им предстоит пробыть некий срок; другие же знают весь механизм этой огромной уродины и с большим удовольствием копаются в нём. Первым сущность вторых всегда будет непонятна, так как с империала можно видеть только огни кафе, фонари и звёзды; и я один из этих верхоглядов — это уж бесповоротно и неизлечимо; вот почему Джон Ло, придумавший способ двинуть нашу колымагу бешеным аллюром, всегда останется для меня существом непостижимым, при всём любопытстве, которое он мне внушает. Я никак не могу вообразить его в обыкновенных условиях жизни, представить, чтобы он бродил по улицам, покупал в погребке фрукты или играл с детьми. А ведь по всей вероятности он это делал, и знать его личную жизнь не менее важно, чем финансовые операции, давшие ему возможность основать „Компанию обеих Индий“. Вот уже более сорока лет как я сам и мои соотечественники идём к какому-то роковому исходу: конец нашего пути, несомненно, будет катастрофой, но этот путь не я проложил, да и никто его не прокладывал. Быть может, необычайный интерес, который вызывает у меня Джон Ло, объясняется моим убеждением, что он принадлежит к числу тех редких людей, которые свернули мир с торной дороги.