Что это ей вздумалось написать ему обо всём этом? Лучше бы вернула тетради, которые увезла с собой. Она вскользь упомянула о них: «Боюсь доверить почте эти драгоценные тетради, и не знаю, когда мне удастся самой привезти их тебе…»
А дальше шли безумные слова любви, которой Паскаль не разделял.
XXXIX
Эжен возвращался с работы порядком усталый, но довольный. Проходя по своему переулку, узкому, грязному и всё такому же тёмному, хотя в нём теперь был просвет (снесли дом напротив одиннадцатого номера), Эжен, как всегда, говорил себе: ещё два месяца, ещё полтора месяца, ещё месяц… и выберемся отсюда, больше не будем видеть борделя. Удалось договориться с управляющим домом, чтобы скинули часть долга за квартиру: уплатить сполна не было никакой возможности. Словом, в октябре всё кончится. Это было главное.
Работать! Когда уж отвык от работы. Странно, — некоторые люди думают, что это трудно. Ничего подобного: трудно не работать. Теперь Эжен каждый день говорил себе: «Я работаю». Просто не верилось. Он мог спокойно смотреть в глаза жене. Он кормил своих ребятишек. Не роскошно, но всё-таки кормил. По воскресеньям ездили в Кламар или в Венсен.
В тот вечер у него, как всегда по вечерам, голова была занята планами на будущее, мыслями о переезде в октябре… Октябрь — до чего же хорошее, приятное слово, так бы и запел от радости. А в кармане у Эжена была маленькая книжечка, которой он гордился, и он всё ощупывал её с весёлым смешком, словно мальчишка, довольный своей проказой. Перед подъездом «Ласточек» стояло такси, и Жюль Тавернье расплачивался с шофёром; издали он покровительственно помахал Эжену рукой. Тот дотронулся до фуражки. В конце концов ведь никто другой, как этот субъект устроил его на работу. А всё-таки неприятно здороваться с ним. Странно. Не переменишь своих мыслей. Да и то сказать: толстомясому Жюлю просто было неловко, он хотел загладить, что расквасил человеку нос…
Вдруг кто-то окликнул Эжена. Он удивился, даже подумал, что это не к нему обращаются. Подзывал его шофёр такси, высокий рыжий детина с обвислыми усами, в широком сером пыльнике. «Ты что ж это не узнаёшь приятелей?» Эжен недоуменно посмотрел на него и вдруг расхохотался, сморщив нос. С этим самым шофёром он боролся у подъезда Аукционного зала, — просто так, чтобы поразмяться. «Ишь ты, — сказал он, — а я сперва тебя не узнал… Хотя таких рыжих не часто встретишь… Соседа нашего, значит, привёз?» И они перемигнулись, намекая на «Ласточки». Потом похлопали друг друга по плечу. «Пойдём-ка, выпьем по кружечке, я угощаю», — сказал шофёр.
Они зашли в маленький бар, где можно было не только выпить, но и купить вязанку дров. Над стойкой с загнутым краем блестели повешенные для красоты зеркала и стоявшие на полках бутылки с настойками; официант без конца мыл стаканы, проворно орудуя голыми руками с толстыми, как верёвки, синими жилами. Эжен и шофёр чокнулись и, потягивая из кружек светлое пиво, завели бессвязный разговор. Шофёру не терпелось рассказать о своей поездке за город: держали машину два дня; возил вон того хозяина, да хорошеньких потаскушек и какого-то удивительного мужчину, которого они называли Мореро. Рассказывая, рыжий разгорячался. Эжен язвительно посмеивался. Ну и ну! Вот так свиньи! Несусветная мерзость. Вон что они себе позволяют тишком-молчком в своём замке. И женщин втягивают. Ах, сволочи!
— А после обеда у них пошёл крик! У этого Жюля красивенькая девчонка, и она всё ему зудит: продай «Ласточки», а, кажется, его хозяйка не хочет продавать… Тут они все взбеленились и на него. А вдруг, говорят, тот парень, что наскандалил недавно у них в «Ласточках», подпалит бордель, как он грозился…
Тут Эжену пришлось выступить с объяснением. Так, значит, они перепугались, голубчики? Напрасно. Он тогда, конечно, грозился, — да ведь это только слова. Мало ли что человек брякнет в минуту гнева. Эжен рассказал, как было дело.
— И всё, понимаешь, случилось в тот день, как мы с тобой схватились.