XLIV
С неба моросит грязная влага, почерневшие стены домов исполосованы жёлтыми подтёками. К натруженным ногам прохожих липнет осенняя слякоть, обрывки объявлений и печатные проспекты, на которых всё ещё кричат факиры и целители постыдных болезней, обувные магазины и соблазнительные предложения мебельщиков купить в рассрочку на самых сходных условиях дивную мебель стиля Людовика XVI или же бобриковые ковры. Ещё не стемнело, а фонари уже зажглись, словно высыпали волдыри на коже вечера, и сиреневый свет электричества превращает закоченевший бульвар в рекламное, поддельное гулянье. Магазины переполнены художественными изделиями из бронзы в два тона, бронзовые жницы и символические атлеты чередуются с каминными часами на подставке из поддельного белёсого мрамора, с Иродиадами в позе сфинксов, с буйволами в манере анималиста Бари и зеленоватыми бизонами. Белые буквы, узники витрин, отражаясь навыворот в зеркалах, возносясь над человеческой сутолокой, вещают о чаяниях и гордых триумфах коммерции. Холодно, у людей пар идёт изо рта, кучку оборванцев, чем-то промышляющих из-под полы, окружает беловатая дымка. Шествуют гуськом другие голодранцы с огромными рекламными плакатами, на каждом носильщике красный долгополый балахон, у которого талия чуть ли не на пятках. Яркий этот наряд кажется укоризной тёмным старушечьим салопам и жалким жакетикам, крытым чёрным атласом, который поистёрся на боках, где о него ударяются исцарапанные кожаные ридикюли. Торопливо пробегают молоденькие в обтяжных бежевых пальтишках, слишком светлых, не по сезону. А по мостовой катят потрёпанные автомобили и фиакры с якобы мягкими сиденьями. В воздухе стоит однообразный ровный гул и шорох, словно при показе немого фильма. Какие-то подозрительные молодцы бродят около чахоточных фонарей, свет которых борется с последними отблесками туманного октябрьского дня. Это Париж, тут всё так шумно, торопливо, смрадно, так обыденно и неповторимо, с противными пошленькими мелочами, вроде боа из петушиных перьев или полосатых брюк, — всё так разнообразно, пёстро, и длинными, бесконечными полосами тянутся тут Большие бульвары, роняя в грязь скудную бахрому осенних листьев. Словно редуты, выступают на тротуар грубо сколоченные строительные леса, и всё ещё на них видны рекламные щиты с улыбающимся младенцем: «Меня умывают мылом Кадюм», а над ними уже высятся законченные здания с какими-то убогими ателье фотографов на последнем этаже, где почему-то развевается на ветру чёрная занавеска фотографа. Шляпы, шляпы! Целое море шляпок-колпачков и шляпок с широкими полями, с кирпично-красными кружевными вуалетками, оттеняющими наштукатуренные лица и кроваво-красные губы. Без всякой театральной декоративности от тротуаров бульвара спускаются по его откосам лестницы. По обе стороны убегают вкось и вкривь испуганные переулочки, пока не пересечёт дорогу перпендикулярная артерия — Страсбургский — Севастопольский бульвар.
В середине этого квартала, удивительного и самого обыкновенного, как знакомая песня, слова которой позабылись, вздымаются два памятника славы. Два закоптелых каменных призрака. Прогуливаясь от одного из этих монументов до другого, невольно удивляешься, зачем понадобилось поставить два памятника совершенно одинаковой архитектурной формы, да ещё так близко друг от друга? Слоновые ноги из резного камня. Надо обладать некоторым знакомством с многообразными видами человеческой глупости, чтобы распознать в этих двух сооружениях ворота, и хоть на мгновение представить себе, что это слово подходит к столь загадочным отверстиям, которые никуда не ведут и которые нельзя затворить, а ведь это отчасти оправдывало бы их наименование. И всё же это ворота. Давно уж позабыто, в честь каких триумфов воздвигнуты эти арки, порождённые гордыней. Стоят они, как лунатики, мешая уличному движению, и автомобили почтительно их объезжают. Застыли в зачарованном сне два обломка истории и не знают, что город вокруг них изменился. Ворота Сен-Мартен, ворота Сен-Дени. Святой Мартен отрезал полу своего плаща, а святому Дени отрубили голову. Легенда и то не может оправдать этот архитектурный произвол.