Ворота эти вызывают в душе прохожих смутную печаль. Быть может, причиной её можно считать густую тень, которую они отбрасывают вокруг. Да ещё эти причудливые барельефы, запечатлевшие какие-то непонятные воспоминания о забытых войнах.
В соседних маленьких барах соприкасаются и смешиваются два мира, два разных мира, хотя посторонний человек плохо их различает. Одни живут в этих краях по необходимости, как супруги Мере рядом с «Ласточками», а другие — это всякая шушера, которая плодится и множится, как ракушки мидии у берегов, где гниют отбросы. Под сенью обломков Великого века задолго до наступления ночи вспыхивают яркие синеватые огни в шумных кафе, где собираются самые отборные мерзавцы, хищники, которые щеголяют в светлых костюмах, в сверкающих ботинках, в изумительных фетровых шляпах и поигрывают могучими мускулистыми плечами. Эти силачи там кишмя кишат, как бациллы в альвеолах, поражённых туберкулёзом. Крупные и напористые микробы, развившиеся на приволье, а рядом — чахлые и бледные честные люди.
В этих краях и кружится Жюль Тавернье, одержимый страхом потерять девицу с жемчужными зубками, ведь она его последний козырь в игре против людей; как пришитый к её юбкам, шатается он за ней, торчит среди опаснейших соперников, переходит от выпивки за стойкой к выпивке за столиком и из кабачка в ресторан, — а девица эта подобна полевому цветку, дикой розе, ибо у неё множество шипов, но аромат у неё очень крепкий, искусственный аромат.
— Да ты хоть замечаешь, что твоей старухи теперь дома никогда не бывает?
Жюль, по обыкновению, полировал себе ногти. Последовала омерзительная, гнуснейшая и истерзавшая Жюля сцена. Полевой цветок изъяснялся на языке сточной канавы. Но положение стало ясным: патент, немедленно патент, или всему конец…
В «Бар-и-Тоне» встретился Фредерик, вылощенный, как никогда, рассказывал о своих таинственных приключениях и успехах и нисколько не успокоил Жюля. «Дорогой мой, молоденькие не прощают. Твоя Роза норовистая лошадка, но хороша, ничего не скажешь… Я бы такую охотно взял в свою кавалерию…» Оба расстались задумчивые.
Фредерик направился в «Ласточки», разумеется, не для надзора за своей Люлю! Куда ей… Но ведь надо же время провести, дни ужасно долгие. Фредерик завёл обыкновение развлекаться болтовнёй с мадемуазель, которая царила в «Ласточках» с тех пор, как хозяйка отсутствовала… Разговаривать со старой злючкой было забавно, потому что она ненавидела Дору… Как начнёт о ней сплетничать, только держись… А тут ещё это сумасшествие Доры: нянчится в Гарше со старым паралитиком, а он совсем расслабленный: «А-ба-ба-ба-ба…»
Фредерик потехи ради разжигал честолюбие мадемуазель. Это оказалось делом нетрудным. Неведомо для самой мадемуазель, у неё была натура светской дамы. И сутенёр, который любил пленять женщин, примешивал к серьёзному делу утехи тщеславия, заигрывая даже с этим невероятным отребьем.
— А ведь здесь всё на вас держится, Мари.
Ему она позволяла называть её по имени. Мари… даже любопытно, что-то приятное, позабытое…
— И до чего же обидно, что этого как будто никто не замечает… Я недавно сказал Жюлю: «Знаешь, старик, твоя кузина совсем не то, что твоя жена».
Ах, вот как! Мадемуазель польщена и жеманно вертит головой.
— Только вот что он мне ответил… У Доры, говорит, патент…
Теперь все в «Ласточках» толкуют об этом патенте. Люлю он снится. Вот если б у неё с Фредериком был патент. И барышни ведут меж собой разговоры о патенте. А мадемуазель думает втихомолку, что если б этот патент как-нибудь достался ей, она оставила бы Жюля в покое… а вернее всего, оставила бы его на бобах…
Когда Жюль вернулся, он весь кипел. Думал только о патенте. Что делать, чёрт бы их всех драл! Что делать? Он поговорил об этом со своей кузиной… Но с кузиной, конечно, ни слова о Розе… потому что кузина…
— Понимаешь, будь тут хозяйкой сообразительная женщина, можно было бы заведение перевести в другое место. У меня протекция есть — сенатор Бреси. Поставить всё на широкую ногу в восточном вкусе… одеть девок в шальвары или в кимоно… Фонтан… Представляешь?
И мадемуазель позволяла ему говорить с ней на «ты». Она мечтала вместе с ним. Ей и в голову не приходило, что речь идёт не о ней. О, разумеется, никаких шашней с Жюлем, — он ведь родственник… Но патент… патент…
— Представляешь?.. Мозаика… колонны… Одним словом, красота! Обстановочка шикарная…
И в мечтах он видел там Розу царицей. Но мадемуазель уже царила там сама. И Фредерик, прихлёбывая маленькими глоточками вишнёвую наливку, думал, что стоит ему захотеть, и Роза… Катись, старик Тавернье!