— Но я не знала, — выдохнула я. — Я просто… хотела, чтобы мне стало легче.
— И теперь ты знаешь.
Имам посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни укора, ни отторжения. Только ясность.
— Аллах — Милостивый. Он прощает, если человек искренне раскаивается. Если ты действительно хочешь очиститься — возьми омовение. Прочти тауба-намаз. Попроси у Аллаха защиты. И не ходи больше туда, где тебя призывают не к Нему, а к тем, кто маскируется под предков, под «силы», под «истину». Истина только у Аллаха.
Я не сразу смогла подняться. Сидела, сжимая колени, как будто держалась за собственное тело, чтобы не рассыпаться. Мне было стыдно. Больно. Страшно. Я чувствовала себя глупой, слабой, обманутой.
Но сквозь всё это — пробивался свет. Тонкий, как утренний луч в окно. Чистый. Не как в пещере, не как у костра. Настоящий.
Я поднялась, вышла во двор мечети, умылась. Вода была холодной, бодрящей. Не волшебной — обычной. Но, может быть, именно в этом и было её чудо.
Позже, когда я стояла на молитве, склонившись в земном поклоне, мне впервые стало по-настоящему легко. Не от чужих слов. Не от трав и ритуалов. А от того, что я наконец вернулась туда, где нет посредников. Где говоришь с Богом — напрямую.
И я прошептала в сердце:
«О, Аллах… Я вернулась. Защити меня от тьмы, что притворяется светом. Прости меня. Веди меня.»
И стало тихо. И стало ясно.
Я — не пустая. Я — не стекло. Я — живая. И теперь — на своём пути.
9
— Я говорил твоей маме, не ехать с этой Ордой… — рядом со мной тяжело опустился дедушка. Скрипнула старая лавочка, на секунду стало слышно, как где-то вдали воет ветер. — Но она не послушала. Упертая.
Мы сидели на заднем дворе, под старой абрикосой. Вечер уже начал выдыхаться, но воздух всё ещё держал в себе дневной жар. Где-то в траве постукивали кузнечики, а над горизонтом разливалось медленно тающее золото.
— А она? — спросила я, не поворачивая головы.
— Ты же знаешь её. — Он вздохнул, потянулся за стаканом с чаем. — Что бы ни случилось — обязательно скажет: сглаз, порча, хвост кармы тянется. Привыкла ходить по всяким апай. Они ей как подружки — слушают, кивают, нашептывают. Думает, это ей помогает. А теперь вот…
Он не договорил. Только глянул на меня сбоку — долго, будто изучая. В его глазах было что-то большее, чем упрёк. Там была тревога, вплетённая в память, и страх — такой, который не кричит, а глухо бьёт в груди.
— Ты же знаешь, как мы сходили в мечеть? — прошептала я.
— Знаю. Мама твоя рассказала. — Он кивнул медленно. — Но я тебе скажу, Мира. Без всякого имама. Вы… не просто согрешили.
Он сжал ладонь на колене, пальцы задрожали.
— Вы навлекли. То, что не возвращается вспять.
Я замерла.
— Что?.. Аташка, я не понимаю.
Он посмотрел не на меня, а куда-то за мой силуэт. Словно сквозь меня. В пустоту, которую видел один он.
— Джиннов, қызым.
Холод медленно спустился от шеи до позвоночника.
— Но как?.. Мы ведь ничего плохого не делали. Мы молились, Апай говорила…
— Ты не знала. — Голос его стал глухим. — Но ты пила их отвары. Ты участвовала в обрядах. Ты стояла в кругу. Ты пела вместе с ними. Ты была… открыта. А значит — доступна. Как сосуд.
— Сосуд?.. — переспросила я почти шёпотом.
— Тебя готовили. Ты же сама говорила — слышала, как тени говорили с тобой. Словно не ты говорила, а через тебя.
Я сглотнула. Всё внутри сжалось. Я вдруг вспомнила тот момент — когда в пещере опустилась на колени, и ветер прошёл сквозь меня, как будто дотронулся до самого позвоночника. Я думала, это было благословение.
— Ата… откуда ты всё это знаешь?
Он отвёл глаза. Долго молчал. Птицы замерли где-то в листве, и даже кузнечики, казалось, стихли, будто слушали.
— Когда я был ещё мальчишкой… — начал он медленно. — Приезжал к нам в аул один мулла. Сильный. Говорили, у него руки горят, когда он читает аяты. Он изгонял джинна из женщины.
Он перевёл дыхание, словно не мог сказать это легко.
— Она кричала не своим голосом. У неё руки выгибались, как у сломанной куклы. А лицо… — он замолчал. — Менялось. Как будто кто-то другой жил в ней. Глаза были не её. Мама моя тогда сказала: “Смотри вниз, не вздумай встречаться взглядом.” Я спрятался за печкой. Но я слышал всё. Даже когда мулла уехал, в доме остался запах — как пыль от костей, будто старая гробница распахнулась.
Я прикрыла рот ладонью. Тело дрожало — едва заметно, но непрерывно. Словно меня трясли изнутри.