— Ты не молишься, чтобы закрыться.
Ты молишься, чтобы забыть.
А мы — помним.
Я просыпалась в холодном поту. Под ногтями — следы. Я вжимала пальцы в ладони, чтобы чувствовать кожу, боль, реальность. Чтобы быть тут.
Хуже всего было то, что это… начало влиять на других.
На моих друзей.
На Алину.
Мы с ней дружили с девятого класса. Смех, переписки до глубокой ночи, походы на хинкали и вечерние пробежки под музыку. Она была моей опорой — всегда. Даже после той ночи, когда я вернулась от Майи апай, именно Алина сказала:
«Не бойся, просто забудь. Тебя вытащили — и всё. Теперь ты снова ты».
Но потом она начала меняться.
Незаметно.
Сначала — чуть-чуть. Задерживала взгляд на зеркале в холле университета чуть дольше обычного. Слушала записи на непонятном языке и говорила, что это “просто новый трек в TikTok”. Как-то раз я заметила на её запястье тонкую верёвочку — бурого цвета, с узлом. Когда я спросила, она хихикнула:
— Подарок из Алматы. Старушка одна на базаре сказала, что на счастье.
— Ты же не веришь в такие штуки?
— А почему нет? Если это работает?
Улыбка у неё была какая-то странная — не весёлая, не ироничная. Отстранённая.
Настоящее случилось днём. На перемене.
Мы сидели в кафетерии. Я говорила что-то про курсовую, про дедлайны — не помню уже. Алина смотрела на меня очень внимательно. Молчала.
И вдруг сказала:
— А ты знаешь, что имя твоё не просто так? «Мира» значит «зеркало».
Она произнесла это спокойно. Чётко. Ни тени шутки. В глазах ни огонька, ни узнавания. Только что-то другое. Как будто это говорила не она.
— Они любят зеркала, — добавила она. — Они могут видеть нас сквозь них.
Я поставила чашку на стол, не моргая.
— Алина… что ты сказала?
Она заморгала. Резко. Вздрогнула, как от толчка.
— Что? Я просто спросила, во сколько завтра встречаемся. Ты чего?
Я попыталась улыбнуться. Не получилось. Она потянулась к телефону, будто ничего не произошло.
Я смотрела на неё, словно на чужого человека.
И только позже поняла: они не могут прийти напрямую.
Но они находят трещины — в нас, в других, в языке, во снах.
Они говорят голосами тех, кому мы верим.
Они вдыхают себя в повседневность — как пыль, как дым, как мысль, которую не замечаешь, пока она не проросла.
Той ночью я снова не спала.
Сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на своё отражение в оконном стекле. Лицо бледное. Глаза усталые.
В отражении — я.
Но не только.
Что-то было ещё.
Что-то… наблюдало. Из глубины зеркала. Из глаз, что смотрели на меня, но не принадлежали мне.
И я поняла: они смотрят.
Они ждут.
И теперь — я на виду…
11
Коридоры университета были такими же, как всегда: приглушённые голоса, звонкий хруст булок в пакетах, сонные фигуры, тащащиеся на пары. И всё же — будто воздух стал другим. Гуще. Тяжелее. Он обволакивал, лип к коже, будто мокрое бельё, сжимаемое в кулаке.
Я шла медленно. Осторожно. Словно кто-то наблюдает. Будто из-за спины в любой момент может возникнуть то, чего я не хочу видеть.
Я старалась не думать об Алине.
Последние несколько дней я будто исчезала. Сокращала переписку. Придумывала поводы не пересекаться. Уходила с пар раньше или позже, лишь бы не столкнуться. И каждый раз, как только слышала уведомление с её именем, в животе сжималось что-то ледяное и плотное.
Ты предаёшь её, — говорило это внутри.
А я не могла ответить, чем именно. Не могла назвать ни одной причины, но чувствовала всё. Как животное, почуявшее бурю до грома.
— Мира!
Голос за спиной. Узнаваемый, тёплый.
Я остановилась. Поздно было делать вид, что не услышала.
Алина догнала меня. Румяная, со стаканчиком кофе, волосы в лёгком беспорядке. Выглядела как всегда. Даже слишком.
— Тебе не кажется, что ты стала от меня отдаляться? — спросила она, вглядываясь в меня пристально. Не обвиняя. Просто будто… сверялась.
— Просто устала, — пробормотала я. — Учёба, сон… сбит.
— Я же рядом, — сказала она. — Скажи, если что-то не так.
Тишина между нами растянулась, вязкая, как патока. Я кивнула, не поднимая глаз.
— Всё в порядке.
Она улыбнулась. Мягко. Почти понимающе. Почти… по-человечески.
— Я принесла тебе кое-что. Знаю, что ты любишь вишнёвый.
Она достала из пакета кусочек пирога, аккуратно завернутого в пергамент. Запах — как из детства: сладкая вишня, сахар, корица. Что-то родное. Настолько, что в горле защемило.
Я взяла. Словно бы не могла не взять. И вместе с этим меня окутало странное чувство — будто я принимаю не еду, а… что-то другое. Что-то, замаскированное под заботу.