— И ещё… — Она полезла в рюкзак. — Вот.
Я увидела блокнот. Металлизированная, зеркальная обложка. Холодная, гладкая, чуть туманная, как лёд. Свет скользнул по ней — и в отражении что-то дрогнуло. Я увидела своё лицо, но словно бы не своё. Как будто чья-то тень прошла по поверхности.
На обложке серебрилась надпись:
«Смотри внутрь — и ты всё поймёшь».
У меня перехватило дыхание.
— Почему ты выбрала именно этот?
Она посмотрела чуть дольше, чем нужно. Секунду. Или меньше. Но мне этого хватило.
— Не знаю, — сказала она. — Показался… твоим.
Мы пошли по коридору вместе. Она что-то рассказывала — про преподавательницу, про младшекурсника, перепутавшего аудиторию. Смеялась, жестикулировала. Всё было… нормально.
А я шла рядом, почти не дыша. В пальцах лежал блокнот. Он был тёплым. Или просто мне так казалось. Как будто под обложкой — не бумага. Что-то живое. Что-то, что ждёт, пока я открою.
И всё это время я чувствовала её взгляд сбоку. Не прямой. Скользящий. Словно она знала. Всё знала. Мои сны. Мой страх. Мою нерешительность.
В какой-то момент она обернулась ко мне и сказала:
— Ты ведь знаешь, что ты меня не должна бояться, да?
Я вздрогнула.
— Что?.. Что ты сказала?
— Я с тобой, Мира. Я твоя. Мы делим одно и то же. Просто ты пока не помнишь.
На секунду — будто всё вокруг исчезло. Звук, цвет, свет. Только её голос. Только эта фраза.
Я застыла.
— Что ты сейчас сказала? — переспросила я. Голос сорвался.
Алина моргнула. Слегка улыбнулась.
— Сказала, что у нас экзамен через неделю. Ужас, да?
Та же улыбка. Те же черты. Но всё внутри меня кричало: это не она. Или не только она.
После пар я ушла домой одна. С пирогом в пакете. Он остался нетронутым. Я открыла, посмотрела — в начинке что-то темнело. Как волос. Как нить. Или трещина, идущая изнутри.
Я аккуратно закрыла контейнер. Села на кровать. Положила рядом блокнот.
Он лежал тихо. Но свет в комнате чуть исказился — будто отражение в нём искажало и сам воздух.
Я не могла выбросить его. Даже когда хотела. Он оставался рядом. Как будто принадлежал мне дольше, чем я его держу.
И каждый раз, глядя в обложку, я чувствовала, что там кто-то есть. Кто-то — внутри. Кто-то ждёт.
И я знала: скоро я всё-таки посмотрю внутрь.
12
Ночь. Дом затих.
Родители легли рано, снизу не доносилось ни звука. Только старые стены изредка вздыхали — скрипом, потрескиванием, будто вспоминали что-то своё.
Я лежала на кровати, завернувшись в плед, но сон не шёл. Он стоял где-то рядом, как собака на пороге: ждал, но не входил.
Блокнот лежал у изголовья. Я его не трогала с того дня — просто знала, что он там. Он не навязывался. Но был. Был слишком ощутимо.
И сегодня что-то изменилось.
Я смотрела в потолок и вдруг поняла: я больше не могу. Не могу не знать. Не могу бояться того, чему даже имени не дала. Не могу жить на ощупь, как будто в комнате кто-то есть, но свет включить запрещено.
Я села. Коснулась его пальцами.
Холодный.
Словно его только что достали с улицы. Обложка поблёскивала в тусклом свете ночника. Отражение — моё — исказилось, будто в кривом зеркале. Щёки вытянулись, глаза стали глубже. Или это я просто устала.
«Смотри внутрь — и ты всё поймёшь».
Я вдохнула и открыла.
Пусто.
Чистая страница. Белая. Слишком белая, как зубная эмаль. Я пролистнула дальше. Одна, вторая, третья…
Все — чистые.
Но на одной — примерно в середине — я остановилась.
Буквы проступали, будто сквозь толщу воды. Серые, чуть расплывчатые, как будто написаны с той стороны бумаги.
Я поднесла блокнот ближе. Слова всплывали, как следы на стекле после дыхания.
«Ты ведь знаешь, что это не сон.»
Я не дышала.
Слова исчезли. Растворились, как дым.
Я перелистнула — и снова пусто. До самого конца. Пустые страницы. Только тяжесть — будто я читаю не буквы, а чью-то тишину.
Закрыла.
Положила обратно.
Свет в комнате стал чуть другим. Чуть холоднее. Как будто блокнот остудил воздух.
Я села, обняв себя, и тихо прошептала:
— Что это было?..
Снизу щёлкнула труба — банальный ночной звук. Но я вздрогнула.
Потом снова легла, не выключая ночник. Я не сразу поняла, что сплю.
Всё казалось слишком настоящим: подушка упиралась в щёку, плед колол кожу у подбородка, ночник отбрасывал на стену знакомую тень — вытянутую, угловатую. Воздух был плотный, как будто его можно потрогать. Чуть пыльный. Чуть прохладный.