Таксист долго не может найти нужный подъезд, мама нервничает, звонит, что уже ждёт у калитки. Солнце в зените, асфальт расплавляется, воздух дрожит.
Майя апай живёт в старом, ветхом доме на окраине. Во дворе — покосившаяся беседка, запах сушёных трав и пыльных подушек, выложенных на солнце. На веранде сидит сама Майя апай — высокая, худая, с белыми, как снег, волосами, заплетёнными в одну тугую косу. Её глаза — как угольки. Маленькие, но будто прожигают насквозь.
— Иди ко мне, доченька, — говорит она, не вставая.
Её голос не старческий, не слабый. Он ровный, тяжёлый, как камень.
Я подхожу, сажусь на край ковра, постеленного прямо на пол. Майя апай берёт мою руку, медленно проводит по ладони сухими, почти прозрачными пальцами. Смотрит на линии, щурится.
— Ты с ним познакомилась. Уже?
Я не понимаю, о чём она.
— Кто… он?
Майя апай кивает, будто это не вопрос, а подтверждение.
— Высокий. Без лица. Из-за зеркала выходит?
Я резко поднимаю голову.
— Откуда вы знаете?
— Много лет назад он уже приходил к одной девочке. У неё тоже были глаза, как у тебя. И сны, и холод, и двойники в зеркале. Потом всё исчезло. А теперь — ты.
Становится трудно дышать. Майя апай берёт стакан с мутной жидкостью, протягивает мне.
— Выпей. Это вода освящённая. Он боится её.
Я тянусь, но в последний момент замечаю на поверхности что-то — то ли волос, то ли пепел. Меня передёргивает.
— Не хочу, — шепчу. — Я боюсь.
— Бояться поздно, — говорит она. — Он уже рядом.
3
Майя апай велела мне сесть на ковёр посреди комнаты. Комната была низкая, стены увешаны вышитыми полотенцами, над косяком — связка сухих трав, а в углу стоял старый, почерневший от времени сундук. Воздух был плотным, будто изнутри комнаты не уходил годами.
— Не бойся, — сказала она, закрывая ставни. Свет погас. Осталась только одна лампа, тускло светящаяся под потолком, и её голос — глухой, как будто из земли.
Она зажгла железную чашу, полную странных тёмных веточек — абдураспан, как позже объяснила. Резкий, горький дым тут же расползся по комнате, коснулся глаз, лёг на кожу липкой тяжестью. Мне захотелось кашлять, но я сдержалась.
Майя апай опустилась на колени, взяла чётки и начала читать. Голос её стал низким, вибрирующим. Арабская речь шла волнами — неразборчиво, но с пугающей силой. Она читала быстро, точно и будто не дышала вовсе. Пространство изменилось. Казалось, комната больше не принадлежала только нам.
— Аташелер, келиңдер, — сказала она вдруг, не на арабском, а на казахском. — Предки. Придите. Защитите её. Возьмите её под своё крыло. Бұл қыз — жалғыз емес. Бұл қыз — өздеріңнің қызың.
Мир вокруг сжался. Стены будто подались вперёд. Дым заклубился в углу, сгустился, словно начал обретать форму. Что-то будто колыхалось в нём — чёрное, зыбкое, с намёком на лицо без черт.
Я резко замерла.
Майя апай продолжала молиться, громче, властнее:
— Лә илаһа илла Аллаһ… Лә илаһа илла Аллаһ… Лә илаһа илла Аллаһ…
Её голос стал двухголосием — второе эхо звучало глуше, будто не принадлежало ей. В груди у меня застучало что-то яростное, холодное. Я хотела закричать, но рот онемел.
— Не бойся, — снова сказала она, не глядя на меня. — Это не он. Это аташек. Они пришли. Почувствуй, как они касаются плеча. Справа. Слева.
И я почувствовала. Не руки — нет. Словно кто-то стоял рядом. Как прохладный ветер, только неподвижный. Как память, только живая.
— Он ищет тебя во сне, — сказала Майя апай. — Потому что ты связана с той, что была до тебя. Но ты — не она. Запомни. Ты — не она.
Сердце билось гулко. В дыму на миг сверкнуло что-то золотое, и исчезло.
Майя апай встала, подошла ко мне, провела рукой над моей макушкой.
— Сегодня он не придёт. Сегодня тебя стерегут. Но дальше — всё зависит от тебя.
Я всё ещё не могла говорить. Только кивнула.
Она кивнула в ответ — медленно, со знанием.
— Ты не должна молчать, если увидишь его снова. Нужно назвать его. Это самое страшное, но и самое нужное.
— А как его зовут? — прошептала я.
— Ты узнаешь. Он сам тебе скажет.
Когда я вышла от Майи апай, небо уже потемнело. Воздух был липким и тяжёлым, как после грозы, хотя дождя не было. Я шла по узкой тропинке между домами, слышала далёкий лай, скрип калитки, шорох листвы — обычные звуки, но каждый из них будто отзывался в теле: слишком громко, слишком близко. Как будто не просто звуки, а знаки.
Мне казалось, что кто-то идёт за мной. Не быстро, не угрожающе. Просто — идёт. Повторяет шаг за шагом. Я не оборачивалась. Майя апай велела: не оборачивайся, если почувствуешь, что кто-то рядом. До поры — это только след.