Парень замер.
— С чего ты взяла?
— Я… не знаю. Просто… я чувствую. Что она не с нами.
Девушка подняла взгляд.
Медленно. И в её зрачках что-то шевельнулось.
Как будто она смотрела издалека. Или не одна.
— Вы не понимаете, — сказала она и встала. — Они обещали… вернуть мне сестру. Они выполнили. А вы? Вы только предупреждаете, но ничего не делаете!
— Ты заключила сделку? — спросила женщина в вуали.
— Я дала им то, что они просили, — отрезала девушка. — Только им нужно больше. Глубже. Они хотят тех, кто видит. Таких, как она. — и она резко повернулась ко мне.
Мир поплыл. В зеркалах мелькнули образы — комнаты, где я была, сны, которые я не рассказывала никому. Отражения моих собственных страхов — обнажённые и дёрганые, как тени на стекле.
Я отшатнулась.
Парень с ожогом рванул вперёд, но женщина вуали подняла руку — остановила его.
— Поздно. Она — уже пустота.
И тогда зеркала начали трещать.
В одном — её отражение вырвалось вперёд, как будто стекло стало водой.
Я закричала, и в этот момент — в воздухе вспыхнул белый свет.
Микаил.
Он не вошёл. Он прорезал пространство, как лезвие. И стоял уже между мной и зеркалом, вытянув руку с серебристой печатью. От него пахло огнём и ветром.
— Назад, — сказал он. — Ты ошиблась, выбрав её.
Существо в зеркале выгнулось, затрещало стекло, и девушка, стоявшая в зале, упала, как кукла, у которой перерезали нити. Из зеркала вырвался крик — высокий, нечеловеческий, и тут же затих.
Микаил повернулся ко мне:
— Видишь теперь? Они уже внутри.
— Я не знала, — прошептала я. — Я думала, здесь безопасно…
— Безопасность — это иллюзия, когда отражения живут своей волей. Доверяй только тому, чья тень совпадает с телом.
Он исчез так же внезапно, как и появился.
И мы остались — в зале, где одно зеркало было треснуто. А от девушки с чёрными глазами остался только блокнот, открытый на одной странице:
“Семя посеяно. Сбор — близко.”
18
Я долго стояла на остановке, сжимая в ладони ключ. Тот самый с облупившимся синим брелком и вмятиной, которую я нащупывала пальцем в темноте, когда не могла заснуть. Он будто пульсировал. Напоминал, что я делаю выбор.
Дом — был всего в двадцати минутах езды. Мама наверняка сварила что-то горячее. Папа бы спросил, как дела, и опять уткнулся в телефон. Аташка вышел бы босиком во двор, будто проверить почтовый ящик, а на деле — просто посмотреть, вернулась ли я.
Но я не могла туда. Не теперь.
Звонить — тоже не хотелось. Любое слово может стать зацепкой. Любой голос — эхом, которое они услышат. Я слишком часто замечала, что телефоны и зеркала смотрят одинаково.
Я поднялась по ступеням общежития, медленно. Свет в коридоре моргал, как в плохом сне. Охранница кивнула — она, кажется, привыкла, что я пропадаю. Или просто не хотела знать.
Комната встретила тишиной. Моей соседки не было. И слава Богу.
Я закрыла дверь. На два замка. Повесила куртку, поставила чайник. Всё — как обычно. Даже слишком. Но это «обычно» было фальшивым. Как декорации. Я слышала, как в соседней комнате смеются. Кто-то включает музыку. Жизнь шла. Только не моя.
Я села на кровать.
С сумки выпал блокнот. Нет, не тот — зеркальный. Другой. Мой. Обычный. Где я записывала сны.
Я достала ручку и написала:
«13 июня. Я не поехала домой. Я не хочу, чтобы они знали, кто я теперь. Или кого я привела за собой.»
Потом выдохнула.
Тишина давила.
Я встала и повесила платок на зеркало. Закрыла его. И ещё раз — на всякий случай перевернула лицом к стене.
На двери написала мелом:
“Нет входа без приглашения.”
Так учила Майя апай. Пусть даже я теперь не знаю —на чьей она стороне.
Перед сном я зашептала «Айят аль-Курси» — не как заклинание, а как память о доме. О том, что во мне ещё есть место, где не живут страхи.
Этой ночью я останусь здесь.
Но если они придут — я встречу их не в пижаме.
Я не ребёнок.
И пусть общежитие не крепость. Но пока я здесь — никто из них не коснётся моей семьи.
Я уже почти заснула — та неровная, тревожная дремота, где тело будто сковано, а разум ещё вслушивается в тишину. В кухне тикал старый холодильник. Сквозь форточку тянуло сыростью. Гулкий, как в пустой раковине.
И вдруг — щелчок.
Ничего особенного. Просто кто-то вышел в коридор. Общежитие живёт ночами — кто-то идёт в душ, кто-то закипятить доширак. Но в этом шаге было что-то другое.
Слишком медленно. Слишком ровно. Слишком тихо.