Я обернулась. Это была Бану, девочка с философского, тихая, почти незаметная. Мы никогда особенно не разговаривали, но она смотрела на меня слишком прямо, будто знала, что я вижу сны.
— Что ты сказала? — спросила я.
— Сауле ходила к ней, в прошлом году. Сказала, что ей снятся “вещи, которых не существует”. Потом начала записывать сны. Говорила, что они как сеть — затягивают. Последний раз, когда я видела её, она сказала: “В зеркале стало темно, значит, скоро”.
— Ты знала, что она пропала?
Бану кивнула. И добавила тихо:
— У нас таких не одна. Просто не все исчезают. Некоторые… остаются. Но уже не они.
В груди защемило. Я выдохнула, чувствуя, как холод проходит по позвоночнику.
— Ты… тоже?
— Нет, — покачала головой Бану. — Я просто вижу, кто метится. И ты — теперь тоже видишь.
Бану ждала у окна. За ней — пасмурное небо и ветви акации, бьющиеся о стекло. Мы сидели в пустой аудитории. Мимо шли студенты, кто-то жевал булочку, кто-то смеялся в телефон. Слишком обычный день, чтобы происходило что-то такое.
— Почему ты молчала раньше? — спросила я.
— Я думала, ты не выберешься, — просто сказала Бану. — После зеркала почти никто не возвращается.
Я сжала ладони. Они были влажными.
— Но Сауле выбралась?
Бану чуть помолчала. В её взгляде — странная тяжесть.
— Нет. Но она оставила мне кое-что. Сказала: «Если со мной что-то случится, отдай это той, у кого будет такой же взгляд». Я тогда не поняла, что она имела в виду. А теперь — понимаю. Это ты.
Она вытащила из кармана сверток, завёрнутый в платок. Старый, с выцветшим орнаментом. Я развернула ткань — и увидела небольшую записную книжку, потертый пергамент и бронзовый круглый кулон с надписью на арабском.
— Это что?
— Ключ. Сауле называла его “вратами во второе сновидение”. Она говорила, что сны — это не просто сны. Это карта. И если знать, где смотреть — можно найти вход и выход. Но только если тебя ещё не прожевали изнутри.
— А эта тетрадь?
— Она записывала всё, что происходило. Особенно — сны. Некоторые страницы будут закрыты для тебя. Пока. Но она верила, что кто-то сможет их дочитать. Ты уже начала.
Я смотрела на кулон. Он был тёплым, будто живым. Внутри тетради — строчки тонким, аккуратным почерком. И где-то между дат — фраза, выведенная красной ручкой:
«Если они стучат в окно — не открывай. Это не люди. Даже если ты слышишь своё имя.»
Я глотнула воздух. Словно кто-то всё это время знал, что будет происходить. Что я окажусь здесь. С этим.
— Бану… — выдохнула я. — А ты?.. Почему ты всё ещё здесь?
— Потому что я не открывала. Ни зеркало. Ни дверь. Ни блокнот. Я смотрю. Я слушаю. Я записываю. И жду.
— Чего?
— Тех, кто тоже выжил.
—Можно я открою ее? — спросила я, проводя дрожащей рукой по тетради Сауле.
—Да, конечно. — она немного замялась, прежде чем произнести. — ты не обижайся, но я лучше пойду. Я держала её тетрадь, она для меня довольно жуткая. После исчезновения Сауле, я не могу на неё смотреть.
Бану, еще раз извиняется и убегает оставляя меня наедине с тетрадью, про которую она говорила. Ту самую которую она считает жуткой. Но у меня не остается выбора кроме, как открыть её.
«12 января
Сон повторился. Опять те двери. За каждой — нечто. Я открыла левую. Там была женщина без лица. Я спросила её имя, а она показала мне зеркало. Там я была… но не я. Глаза чужие.
Я больше не должна смотреть в отражения после заката.»
«17 января
Преподаватель по философии сказал: «Некоторые имена нельзя произносить, даже мысленно». Потом он посмотрел на меня. Слишком долго.
У него такие же глаза, как у тех, кто приходит во снах.»
«26 января
Письмо в блокноте. Не моим почерком.
«Ты уже на пороге. Осталось лишь войти.»
Я не писала этого.
Я не писала этого.»
«3 февраля
Бану сказала, что слышит шаги ночью. Как будто кто-то ходит между комнатами. А коридор был пуст. Я записала “айят аль-Курси”, повесила у зеркала. Оно почернело.»
«7 февраля
Было затмение. В эту ночь я проснулась в другой комнате. Чужой. Стены были из трещин. В зеркале — голос. Сказал:
«Ты готова быть сосудом».
Я сказала “нет”, и оно треснуло. Но часть осталась — в блокноте.
Он пульсирует. Пульсирует.»
«13 февраля
Имя, написанное под зеркалом в аудитории №17:
“Азарил”
Оно исчезло, когда я попыталась сфотографировать.»
«17 февраля
Майя апай просила не трогать кулон до весеннего солнцестояния.
Но он сам открывается во сне. Там внутри — песок. Чёрный.»
В конце страницы — линия, проведённая от руки. И под ней — чужим почерком:
“Ты читаешь это? Значит, она ушла. А ты — следующая.”