21
Коридоры были почти пусты. Пары давно закончились — остался только звук вентиляции, редкий плеск воды в ведре и шорох щётки, словно кто-то лениво вычищал следы. Я шла быстро, прижимая к груди тетрадь Сауле. Бумага внутри будто грелась — или дрожала. Или, может, это у меня руки не переставали дрожать с той ночи.
Дверь в аудиторию №17 была приоткрыта. Свет внутри не горел, но я увидела его сразу — за кафедрой, в глубине. Он сидел спокойно, будто ждал. Смотрел не на меня, а куда-то сквозь.
Доцент Кадырбаев Ернар Мансурович. Его почти никто не знал близко. Говорили, он “слишком умный для нашего универа”, что жил в Индии, в горах, среди каких-то монахов, а потом вдруг вернулся и читает курс, на который почти никто не ходит. На факультете его называли странным. Я — всегда проходила мимо. До сегодня.
Когда я вошла, он даже не удивился. Только спокойно сказал:
— Вы принесли тетрадь?
Я кивнула. Медленно подошла. Он жестом пригласил сесть, и я опустилась на скрипучий стул. Положила тетрадь перед собой. Он не стал брать её в руки — просто посмотрел. И этого взгляда было достаточно, чтобы я поняла: он знает. Всё.
— Сауле… она что-то знала, да? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Вы… вы знали её?
— Я знал, что с ней случится, — тихо ответил он. — Но не мог вмешаться. Не раньше времени.
От его слов мне стало холодно. Так, как бывает, когда заходишь в воду и не успеваешь подготовиться. Я сжала ладони под столом, чтобы не было видно, как белеют костяшки.
— Вы… вы знали это всё заранее?
Он смотрел на меня не как на студентку. Не как на ребёнка. В его взгляде было что-то, что не бывает в университетских кабинетах. Что-то древнее.
— Ты уже видела, — сказал он. — Отражения. Имена. След. Это не просто сны. Это — Иблисий цикл. Он начинается, когда человека помечают как возможного проводника.
Проводника.
— Сауле была такой. Теперь — ты.
— Я не… — попыталась возразить я, но язык прилип к нёбу. Всё во мне будто сопротивлялось. Но внутри — будто что-то уже знало.
— Почему я? — выдохнула я. — Я не искала… ничего.
— Иногда не ты ищешь, — спокойно ответил он. — Тебя находят.
Я снова кивнула. Медленно.
— Ты когда-нибудь смотрела в зеркало и чувствовала, что тебя смотрят изнутри?
— Да, — сказала я. Еле слышно.
Он кивнул, словно это был ответ, которого он ждал.
— У Сауле это началось после обряда у Майи апай?
Впервые за разговор его голос стал тяжёлым. Почти острым.
— Майя… давно перешла черту. Она пытается контролировать то, что никогда не подчинялось человеку. Я говорил ей: не играй с Именами, не зови через серебро. Но она сделала выбор.
— Кто такие “они”? — прошептала я. — Орда?
Он кивнул. Но не сразу ответил. Сначала закрыл глаза, будто вспоминая, как пахнет пепел.
— Сборище древних. Не людей. Не духов, как мы их представляем. Это — остатки до-знания. До-реальности. Они говорят на языке, который исказил наш. Их называют тенью света.
Он посмотрел на меня — пристально.
— А Азарил… он был первым, кто отказался склониться. Он — зеркало, которое не отражает. Он — смотрящий.
При этих словах тетрадь на столе дрогнула. Я инстинктивно отдёрнула руку.
Кадырбаев встал. Медленно подошёл к своему столу, открыл ящик. Протянул мне тонкий, будто пергаментный лист. На нём — вязь. Половина — арабская, другая — латиницей. Я не узнавала язык. Но он словно дышал.
— Прочти это перед сном, — сказал он. — Только один раз. Не перечитывай. И спрячь под подушку.
Я сжала лист. Он был тёплым.
— Если услышишь имя — не повторяй. Даже про себя. Особенно во сне.
— Сауле… — начала я.
Он помолчал. Потом тихо сказал:
— Её отражение ещё здесь. Иногда тени остаются дольше тел.
—Амир Талгатович, он тоже знает про зеркала. Я разговаривала с ним.
Кадырбаев застыл. Лицо его оставалось спокойным, но что-то в нём изменилось. Как будто на миг исчезла та ровная, уравновешенная оболочка, которую он носил, как мантру. Он не сразу ответил. Только медленно опустился обратно в кресло, сцепив пальцы.
— Ты говорила с ним? — спросил он. Глухо. Без вопросительной интонации, но каждое слово будто звенело.
— Да. Он знал про мою подругу Алину. Он сказал… что ей нужно было перестать смотреть вглубь. Он сказал — зеркала не терпят пустоты.
Кадырбаев прикрыл глаза, словно это было подтверждением самого страшного. Затем — коротко выдохнул.
— Значит, он всё-таки вспомнил.
— Он знал? Всё это время?
— Не всё. Но достаточно, — тихо произнёс Кадырбаев. — Амир Талгатович был моим студентом. Тогда ещё, когда я сам только начал понимать, во что ввязался. Он прошёл часть цикла. Дальше идти отказался.