— Почему?
— Потому что увидел, что будет в конце. Увидел — и выжег внутри себя всё, что могло откликнуться. Он много лет избегал даже слов, которые могут пробудить отражение. Твоя встреча… могла быть спусковым крючком.
Я сжала пергамент в руке, как будто могла спрятаться в нём.
— Я не хотела. Я просто… искала ответы.
— А он дал их? — спросил Кадырбаев. И в его голосе было нечто болезненное. Почти сожаление.
— Нет, — покачала я головой. — Только намёки. Только страх. Он будто говорил не со мной, а с чем-то за моей спиной.
Кадырбаев молча встал. Подошёл к доске. Мелом, быстро, но чётко написал одно слово, то самое которое мне писал Амир Талгатович.
Потом обернулся.
— Если он сказал это слово — ты должна забыть его. Стереть. И никогда не произносить. Даже здесь.
— Почему?
— Это ключевое имя. Одно из тех, что может открыть отражение изнутри. Сауле… Сауле когда-то написала его в тетради. С этого и началось.
Я почувствовала, как меня начинает знобить. Тетрадь снова дрогнула, будто в ней пробежал ток.
— Мне нельзя больше говорить с ним?
— Говорить — можно, — сказал он. — Но не слушай его до конца. Если он начнёт говорить о “внутреннем коридоре”, об “обратной глади”, о “чёрных углах” — уходи. Сразу. Без объяснений. Это не он говорит.
— А кто?
Кадырбаев посмотрел на меня. Долго.
— Его зеркало.
На меня нахлынули воспоминания…тогда, в тот вечер, всё казалось почти обычным. Длинный коридор, скрип старых половиц и его голос — будто из глубины пустого помещения. Амир Талгатович стоял у окна и курил, хотя, казалось, никогда не делал этого прежде. Свет ложился ему на лицо полосами — так, что глаза почти не читались.
— Вы… вы знали Сауле, да? — спросила я тогда, ещё не понимая, зачем пришла.
Он не сразу ответил. Сделал затяжку, а потом медленно выдохнул дым, и он потёк по воздуху, как тень.
— Сауле… — повторил он, как будто пробовал вкус имени. — Она слишком долго смотрела в неподвижную воду. А там всегда что-то глядит в ответ.
Я нахмурилась.
— Что вы имеете в виду?
Он повернулся ко мне. Его глаза были почти бесцветными в этом свете.
— Ты должна отойти от зеркала, Мира. Пока ещё можешь. Пока не стало поздно.
— Я… Я не понимаю.
— Сауле уже ушла. И ты это чувствуешь, правда? Не телом — кожей. Воздух вокруг неё стал холодным ещё до того, как она исчезла.
Я сглотнула. Хотела уйти. Но он шагнул ближе. Не угрожающе — скорее так, будто хотел передать что-то срочное.
— Если ты продолжишь — скоро за ней уйдёт Алина.
Моё сердце сбилось с ритма.
— Что?.. Почему вы так говорите? Что значит “уйдёт”?
— Потому что Иблисий след не одинок. Он всегда разветвляется. Он ищет новую плоть, новое слово, новую боль. А у Алины слишком яркое отражение. Она не умеет защищаться. Она… слишком видимая для них.
Я шагнула назад, как от удара.
— Это просто бред. Это… это звучит как…
— …как сумасшествие? — улыбнулся он. Безрадостно. — Да. Именно так это всегда звучит. Пока не становится слишком поздно, чтобы разделить ночь и реальность.
Он снова посмотрел в окно, и будто говорил не мне, а себе.
— Я говорил Сауле: не смотри в отражение, когда слышишь, как оно шепчет твоё имя. Но она… Она повторила. Всего один раз.
Пауза. Холодная.
— Мира… если когда-нибудь услышишь её голос, Алины, в зеркале — не иди. Не зови. И не пытайся вытащить.
Я оторвалась от воспоминания, как от воды — резко, с шумным вдохом. Лист с вязью будто пульсировал под пальцами. Где-то внизу — щёлкнула дверь. Может, просто уборщица. А может…
Кадырбаев смотрел на меня.
— Что он сказал про Алину?
Я подняла глаза. И впервые осознала: я не одна теперь в этом зеркале.
22
Коридоры вновь пусты, но теперь я уже не бегу. Шаги мои звучат глухо, как в замедленном сне. Всё вокруг будто затаилось.
Он ждал в той же аудитории, где я недавно говорила с Кадырбаевым. Сидел на подоконнике, вытянув ноги, как будто это была не лекционная, а его собственная комната. У него были сильные руки, загорелая кожа и… усталость. Не от сессии. От другого. От бессилия.
— Мира, привет — произнес он, не поднимая взгляда. — Я видел, как ты говорила с Ернаром Мансуровичем.
— Привет, Юсуф. Давно не виделись
Он поднял голову. Глаза тёмные, внимательные. Говорят не “привет”, а сразу: “Помоги.”
— Она… не такая, как раньше, — произнёс он, почти шёпотом. — Говорит странные вещи. Не смеётся. Не целует меня по-настоящему. А пару дней назад сказала: