Она дотронулась до моего лба, глядя в упор. Её глаза были чересчур тёмными, как пролитый чай.
— Ты не одна. То, что ты видела — реальное. Ты не сошла с ума.
У меня перехватило дыхание.
— Оно пришло, потому что было позвано. Даже если не специально. Через сны, через страх, через… зеркало.
— Что мне делать? — голос мой прозвучал хрипло. — Я не хочу жить в этом.
Майя апай поднялась и начала раскладывать что-то на столе: белую ткань, сухие травы, деревянную ложку, узел с чёрными нитями.
— Его можно прогнать. Но ты слишком слаба. У тебя нет защиты. Надо делать приношение. Барашка. Чистого, белого. От твоего имени.
— Барашка?! — я повернулась к маме, надеясь на протест. Но та только молча кивала, сжав губы.
— И этого будет мало, — продолжала апай. — Нужно идти с Ордой. К святым местам. С теми, кто держит связь. Чтобы закрыть проход. Чтобы вернуть тебя обратно.
— Куда обратно? — пересохшими губами прошептала я.
— В мир, где зеркало отражает тебя, а не того, кто хочет войти.
Майя апай медленно подошла к полке и сняла с неё потёртую папку, перевязанную красной шерстяной нитью. Открыла, перелистала, вытянула пожелтевшую фотографию. На ней — группа людей на фоне степи, одетых в длинные тёмные халаты. На первом плане — старик с закрытыми глазами, сидящий на коленях возле кургана.
— Это они, — тихо сказала она, — Орда.
— Кто это? — я смотрела на фото, не понимая, почему у меня внутри всё сжимается от одного взгляда.
— Орда — это те, кто хранят путь. Их немного. Люди думают, что это просто паломники, ходящие по святым местам. Но на самом деле… они как мост между этим миром и тем, что по ту сторону. Миром аташек, предков. Они несут с собой молитвы, землю с могил, воду из источников, хранящих память.
Она сделала паузу, чтобы влить себе немного чая.
— Каждый из них — потомок сильных родов. Каждый знает, как говорить с духами. У них свои карты — не бумажные, а в памяти, на теле. Метки, узоры, родовые знаки. Они знают, где скрыты разломы. Где миры пересекаются.
— И они… помогут мне?
— Если ты пойдёшь с ними — да. Но ты должна быть готова. Это не просто поездка. Это очищение. Отказ от телефона, мяса, от привычного. Ты будешь поститься. Спать на земле. Ходить молча. Это путь возвращения. Тебе нужно показать аташам, что ты — не пустая. Что в тебе есть нить, за которую они могут держаться.
Я молчала, глядя на снимок. Казалось, старик с закрытыми глазами смотрит на меня сквозь время.
— Почему именно я? Почему это ко мне пришло?
Майя апай закурила — крепко, неспешно.
— Потому что в твоём роду кто-то когда-то дал обещание. Не выполнил. Или отвернулся. А ты — звено. Через тебя пришло напоминание. Не бойся, это не кара. Это шанс. Через страх возвращается связь.
— А если я не поеду?
— Тогда зеркало станет дверью. И тот, кто стучит с той стороны, рано или поздно войдёт. Не только в дом. В тебя.
5
Мы выехали затемно, за несколько часов до рассвета. Старенький автобус тронулся с обочины, вздохнул рывком и покатился сквозь сонную темноту. В нём было душно — от тел, от трепета, от немытых окон. Никто не включал музыку, не разговаривал в полный голос. Только редкий шёпот, дыхание, звук перебираемых чёток.
Это была группа Орды — неофициальное название тех, кто ехал с надеждой. Кто-то вез в кармане фотографию сына — «чтобы отпустило». Кто-то шептал молитвы о жилье, о ребёнке, о долгах, о покое. Пожилая женщина с морщинистым лицом, уткнувшись в старый шарф, держала на коленях бумажку с выпиской из клиники: «рак, неоперабельно». Молодая пара сжалась на заднем ряду — они не разговаривали, только держались за руки. Мужчина в серой куртке всё пытался дозвониться, но потом выключил телефон, опустил голову.
Я сидела рядом с мамой. Её глаза были закрыты, но я знала — она не спит. Она ехала не ради себя. Ради меня. Ради того, что со мной происходило по ночам. Ради того, что невозможно было объяснить врачу, только женщине вроде Майи апай.
Майя ехала впереди — в старом, потрёпанном «Уазике», полном странных коробок, и сушёных трав. Машина будто была продолжением её самой — старая, упорная, не поддающаяся времени.
Когда солнце поднялось, степь рассыпалась вокруг — бескрайняя, сухая, будто вымершая. Но я чувствовала: она жива. Здесь что-то дышало. Смотрело. Слушало. Трава шуршала, как кожа, камни выглядели почти живыми.
Мы ехали долго. Иногда останавливались — у мазаров, у перекрёстков, у мест, где кто-то когда-то упал и больше не встал. Люди выходили из автобуса молча. Снимали обувь. Кто-то кланялся. Кто-то гладил камень, будто просил его о чём-то. Я делала всё, что они. Сперва с неловкостью. Потом — с внутренним согласием, будто возвращаясь в то, что забыла.