Я села, провела рукой по лбу. Сердце стучало спокойно, и всё же внутри что-то дрожало.
На стуле у окна лежала та самая рубашка — не моя. Мужская, белая, будто из другой эпохи. Я поднялась, подошла. Провела пальцами по ткани. Она была тёплой, как будто кто-то только что снял её.
“Ты не одна.”
Слова Микаила эхом отзывались во мне. Они не исчезли, как сон. Они остались. И вместе с ними — его взгляд, его присутствие, которое не рассеялось.
Я подошла к зеркалу. Посмотрела себе в глаза. В них не было ужаса, не было и покоя. Там было… ожидание. И готовность.
На столе — тетрадь, открытая на странице, которую я не помнила, чтобы писала:
“Когда грань тоньше дыхания, важно помнить, что тьма не всегда приходит снаружи. Иногда она в тех, кого мы пытаемся спасти.”
Я вздрогнула. Написано было моим почерком, но словно не мной.
Рядом — сухой лепесток жасмина.
Стук в дверь.
— Мира, ты готова? — голос Алины, чуть сдавленный.
Я взяла рубашку, спрятала в шкаф. Снова посмотрела в зеркало.
— Да, — ответила я. — Сейчас выйду.
Сегодня будет день решений. И Микаил это знал. Он знал раньше меня.
Мы были внизу. В подземной библиотеке, где пахло пеплом и железом, а воздух был тяжёлым, как перед бурей.
Кадырбаев вычерчивал последние символы, Алина держала свечу, и даже её руки уже почти не дрожали. Юсуф стоял рядом со мной, настороженный, сосредоточенный. Я чувствовала — он готов защищать, даже если сам не знает, от чего.
И тут — резкий удар.
Не по стене. Не по двери.
По пространству.
Мир треснул.
Я вскрикнула, не потому что больно — потому что невозможно было дышать. Всё сжалось. Свет померк. Воздух встал стеной. И в этой трещине я увидела: не свет, не тьму — безвременье. Пустоту, которой не должно было быть. То, что прячется между сном и смертью.
Кадырбаев резко повернулся:
— ГРАНЬ ЛОМАЕТСЯ!
Он сорвал с себя амулет, бросил в центр круга. Он запылал — и вдруг в тоннеле появился свет.
Но не простой. Ангельский.
Он ударил с высоты, как раскат молнии. Микаил стоял на грани, раскинув руки. Его лицо было сосредоточенным, как у воина, который уже видел конец — и всё равно не отступил.
— Не давайте им пройти! — его голос отозвался в стенах, в камнях, в моей груди.
И тогда я увидела их.
Орда..
Орда—Джиннов…
Они выходили из трещины — не телами, а тенями, вытянутыми, шепчущими, перекошенными. Не лица — маски. Не слова — шорохи. Как будто сама боль имела форму. Как будто старые, забытые имена шли вперёд, чтобы забрать нас.
— Стой! — Микаил взмахнул рукой, и огненная печать врезалась в пространство, почти закрывая трещину.
Почти.
В это мгновение рядом с ним появился Рафаил — сияющий, но жёсткий, как ледяной клинок.
И следом за ним — Сараф, чёрно-белый, с лицом, в котором не было ни гнева, ни милости. Только приговор.
— Ты вмешивался слишком много, Микаил, — холодно сказал Рафаил. — Из-за тебя она пересекла черту. Грань разошлась. Теперь — война.
Я стояла, застыв. Алина прижалась к стене, Юсуф инстинктивно встал между нами и тенью.
Микаил не отступил.
— Я буду держать грань, пока могу.
Он посмотрел на меня.
— Пока ты дышишь, Мира — ещё не всё потеряно.
Орда снова рванулась вперёд. Мир вздрогнул. Печать заискрилась.
И я поняла — это только начало.
Свет рванулся вперёд, как удар колокола по черепу.
Орда вырвалась из трещины.
Они не шли — ползли, текли, как дым, как вязкая смола, переползая стены и воздух. У них не было тел, только силуэты боли — вытянутые, гниющие, искажённые крики из тьмы.
Микаил бросился первым.
— В КРУГ! — крикнул Кадырбаев, и мы встали, сбившись в кучку у алтарного символа.
Микаил ударил — его меч был чистым светом, не железом, не огнём, волей. И тени горели, выли, отступали, но за одной приходили трое. За троими — десять. За десятью — целая стена.
Рафаил двинулся рядом с ним. Его руки вытянулись вперёд, и над землёй запылали письмена — древние, золотые, как будто написанные кровью времени.
— Именем Закрытых Врат! — Рафаил бросил в разлом печать, и один из ртов, вопящих из тьмы, лопнул, словно пузырь.
Но это было недостаточно.
— Они нас окружают! — крикнул Юсуф. Он прижал Алину к себе. У неё тряслись губы, но она молчала. — Что делать?!