Я осталась.
Не по решению. Просто тело не двигалось. Не хотелось уходить. Костёр всё ещё дышал. Степь — всё ещё смотрела.
Майя апай стояла чуть поодаль, склонившись к сухому кусту. Она что-то насыпала на землю — может быть, корм духам, может — остатки молитвы. Потом разогнулась, посмотрела на меня и кивнула: побудь. Без слов.
И ушла.
Я осталась одна у костра. Ветер стал мягче, почти ласковый. Пепел поднимался, кружился, опускался мне на колени. Я обняла себя, вглядываясь в пламя. И впервые за долгое время — не боялась.
Где-то вдали тихо залаяла собака. Кто-то кашлянул. Кто-то зашептал молитву, уже почти во сне. Но вокруг меня — было пусто и свято.
Я не знала, сплю ли, или просто слилась с этим моментом.
Когда я подняла глаза, небо начало светлеть. Над горизонтом тонкой чертой вставал рассвет. В этот миг я почувствовала — не просто одиночество, а странную, лёгкую сопричастность ко всему живому. Как будто степь приняла меня, не целиком, но на пробу. И что-то внутри — согласилось.
6
Рассвет не пришёл — он подкрался.
Сначала — исчезли звёзды. Потом небо потемнело на востоке, как будто кто-то изнутри налил туда молока. Трава покрылась росой, похожей на слёзы, и пепел возле костра поблёскивал, словно посыпан солью.
Я села прямо. Спина ломила, но в теле была странная лёгкость — как будто всю ночь меня держали на весу, не давая провалиться.
Костёр почти погас. Угли дышали ровно, в них не было тревоги. Я коснулась земли ладонью — она была холодной, живой.
Из темноты вышел один из стариков, молча подбросил в костёр сухую ветку. Огонь вспыхнул, не возмущённо, а будто с пониманием. Начали подтягиваться остальные.
Молча. Без суеты.
Кто-то принес воду в большом чайнике. Кто-то развернул лепёшки и сыр. Пили крепкий, почти горький чай, ели мало. Никто не спрашивал, как спалось. Здесь такое не спрашивают.
Майя апай появилась, когда солнце только-только коснулось горизонта. В длинной чёрной одежде, с платком, завязанным на затылке. В руках у неё был свёрток: белая ткань, перевязанная шерстяной ниткой.
— Сегодня — день в пещеру, — сказала она негромко, но все сразу замолчали, даже дети. — Семь шагов вниз, семь омовений. Слов не говорить. Желание — одно. И только своё. Нельзя просить за другого. Нельзя просить зла.
Люди кивнули. Кто-то перекрестился, кто-то приложил ладони к груди.
Мы двинулись вниз по склону — тропой, протоптанной веками. Камни были мокрыми от росы, ступени скользкими. Пахло полынью, глиной, чем-то старым, как сундук бабушки, который никто не открывал десятилетиями.
Пещера оказалась узкой, вход — низкий. Внутри — прохлада и тьма, но не глухая, а словно наполненная дыханием.
У стены стоял каменный сосуд — в нём вода, прозрачная, ледяная. Один за другим мы подходили, окуная руки, потом лицо. Некоторые — срывали с себя рубашки, опускались по пояс. Те, кто знал — ныряли с головой. Семь раз. Без звука.
Я стояла последней. Передо мной — женщина, что всю ночь перебирала чётки. Она приложила лоб к камню, нырнула. Вода вздрогнула — будто ответила.
Когда подошла моя очередь, я замерла. Пальцы дрожали. Сердце стучало не от страха — от чего-то древнего, как если бы кровь в венах вспомнила путь предков.
Я опустилась на колени. Провела рукой по воде. Прошептала про себя:
Я здесь. Я не одинока. Я из крови живых.
И — нырнула.
Ощущение было не как вода — как будто я прошла сквозь завесу. Сквозь память. Сквозь страх. Сквозь что-то большее, чем я.
Когда вынырнула, всё звучало иначе. Мир — будто отодвинулся, чтобы я могла на него взглянуть по-новому.
Когда мы вышли из пещеры, солнце уже стояло высоко. Свет был резким, но не жарким. Воздух — густой, как мёд, наполненный запахом камня, полыни и чего-то невидимого, но очень древнего. Мы молчали.
Шли медленно, каждый — будто не совсем в своём теле. Кто-то держался за грудь. Кто-то шёл босиком, не замечая острых камней. Женщина с чётками плакала тихо, не вытирая слёз. Молодой парень, до этого насмешливый и скептичный, теперь смотрел под ноги, словно что-то потерял.
Когда добрались до стоянки, костёр уже потух. На месте пепелища осталась только круглая чаша из золы. Майя апай стояла там, где и вчера — в чёрном, с покрытой головой. У ног — свернутый войлок и медный таз с водой.
Один за другим мы подходили к ней. Она умывала каждому лицо — водой из таза, тёплой, пахнущей травами. Потом — брала щепотку золы и клала на макушку. Это называлось бата — благословение, закрытие пути, чтобы духи больше не касались.