Она стояла напротив, чуть поодаль, не решаясь приблизиться. Свет костра плясал на её лице, и я видела, как у неё дрожат руки. В пальцах — узелок с сухими травами, выданный возле лагеря.
— Меня зовут Оля, — сказала она после паузы. — Из Перми.
И добавила, чуть тише:
— Я не знаю, зачем подошла именно к тебе. Просто… как увидела — что-то внутри дёрнулось. Как будто ты уже прошла то, что мне ещё только предстоит.
Она понизила голос до шепота:
— Я не прошу… Просто, если вдруг почувствуешь — скажи, как быть. Ладно?
Я смотрела на неё долго. Внутри было спокойно, как после омовения. Я чувствовала — она пришла не за советом. Она пришла за разрешением — идти.
— Ты уже начала, — тихо сказала я. — Всё, что ты ищешь, уже внутри. Оно просыпается. Только не убегай. И не пытайся быть правильной. Просто иди. Сама. Вглубь.
Она стояла с открытым лицом, как под дождём, и вдруг заплакала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Я не обнимала её, не тянулась — это был её путь, не мой. Но между нами, в этот момент, было что-то очень простое и очень настоящее.
Как между двумя людьми, которые встретились не случайно.
8
Мы вернулись в город под вечер — усталые, пыльные, молчаливые. Мама не говорила ни слова всю дорогу. Только крепко держала мою руку, как будто боялась, что если отпустит — я снова исчезну в ту прохладную пещеру, в тот мир, где время не шло, а заворачивалось в кольца.
Дома всё было по-прежнему: кипел чайник, часы тикали на стене, собака лаяла где-то во дворе. А внутри — было иначе. Как будто всё вокруг лишилось плотности. Я шла по комнатам, как по сну. Казалось, я вижу не стены и мебель, а их призраки. Я не могла объяснить, что изменилось. Только знала: назад уже не вернуться.
На следующее утро мама сказала тихо:
— Мы пойдём в мечеть.
Я не спорила. Просто кивнула. Сил спорить у меня не было. И, может быть, где-то глубоко внутри я тоже хотела туда — туда, где нет костров, пепла, слов, сказанных шёпотом.
Мечеть встретила нас прохладой и светом. Всё было просто: белые стены, сдержанная зелень ковров, лёгкий запах дерева и чистоты. Никаких знаков, никаких узелков, никаких «тайных мест». Только прямой путь. Только тишина, в которой чувствовалась чья-то большая доброта.
Мама поговорила с кем-то из женщин у входа, и вскоре нас провели внутрь — в комнату, где принимал имам. Мужчина лет пятидесяти, с густой бородой, в белом тюбетейке и серой рубашке. Он поднялся, когда мы вошли, поприветствовал нас мягко:
— Ассаляму алейкум ва рахматуллах.
— Ва алейкум ассалам, — ответила мама, опуская взгляд.
Мы сели на ковёр. Я молчала. Не знала, с чего начать, и, кажется, не хотела, чтобы всё это вообще начиналось. Но мама говорила. Голос её был ровный, но глаза предательски блестели. Она рассказывала про Орду, про Майю апай, про то, что происходило в пещере. Про воду. Про бата. Про слова, которые звучали как пророчества.
Имам слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но в глубине глаз появлялось всё больше тревоги. Когда мама закончила, он посмотрел прямо на меня.
— Ты тоже была там? — спросил он негромко.
Я кивнула. Слова не шли. У меня всё сжималось внутри — от стыда? от страха? от чего-то, чего я сама не могла назвать.
Он молчал немного. Потом тихо, почти с печалью, сказал:
— Доченька… то, что вы описали, — это не путь к Аллаху. Это ширк.
У меня внутри всё обрушилось.
— Что?.. — прошептала я. — Но… но там же молились. Просили. Плакали. Все были такие… настоящие.
Я чувствовала — всё во мне протестует. Я не хотела, чтобы это оказалось ошибкой. Я не могла поверить.
Имам наклонился чуть ближе. Его голос был твёрдым, но тёплым:
— Я понимаю, что ты испытала сильное. Порой шайтан приходит не в образе страха, а в образе искренности. Эти люди не поклоняются Аллаху. Они обращаются к «аташкам», к «духам предков». Но предки умерли, и они в руках Аллаха. Их духи не блуждают по земле. То, что говорит с людьми от их имени, — это джинны.
Я сжалась.
— Но апай… Она такая сильная. Она видит. Она… она говорила обо мне такое, что никто не знал…
— Да, — кивнул имам. — Потому что джинны живут дольше, чем мы. Они могут знать твоё прошлое, слышать твои мысли. Они могут внушить кому-то, что говорят истину. Но они не пророки. И они не от Аллаха.
Он помолчал, а потом добавил с нажимом:
— Когда человек идёт к ним, чтобы узнать своё будущее, просит у них «исцеления» или «знания», он отдаёт свою волю не Богу, а им. Это и есть ширк. Великий грех. Он ложится на душу, как тень, и закрывает путь к истине.
Мне стало нехорошо. В груди как будто заклокотала тьма. Всё, что я чувствовала в пещере — откровение, очищение, свет — вдруг обернулось другой стороной. Злой. Лживой.