— Долго трясла-то? — государь, как обычно, разбирая каракули до смерти перепуганного преступника, оставался притом предельно внимательным к тому, что говорилось вокруг.
— Недолго. Я это, считай, у него купила, за его же собственную жизнь.
Острый взгляд, сперва удивлённый, а затем с большой долей недовольства.
— А не много ли на себя берёшь, лапушка? — спросил он. — Жизнью и смертью преступников в государстве Российском распоряжаюсь я. Нешто бабью жалость проявила?
— Никакой жалости, Петруша, — честно призналась Раннэиль. — Обыкновенный расчёт. Он настолько боялся пыток, что за обещание избавить от них выдал всё и всех… Но если тебе так уж хочется его смерти, то он всегда может умереть, скажем, по пути в ссылку. Это никого не удивит, и не повредит тебе.
Последнее она произнесла с такой нежной улыбкой, что взгляд Петра Алексеевича сделался озадаченным.
— Ох, и стерва же ты, Аннушка, — негромко сказал он, положив бумаги в карман — впервые на памяти Раннэиль не дочитав до последней строчки. — Вот теперь верю, что ты была при батюшке вроде президента Тайной канцелярии.
— Ты бы, родной, пожил три тысячи лет при дворе моего батюшки, тоже отрастил бы ядовитые клыки длиной в руку, — вздохнула княжна, снова поймав себя на том, что смотрит на него и не может наглядеться.
— Может, и отрастил бы, — его суровый тон никак не вязался с насмешливым взглядом. — Что толку гадать? Лучше скажи — уверена, что нет более в том воре ничего, кроме дерьма?
— И того тоже нет… — вздохнула Раннэиль, отводя взгляд. Подобные словечки и понятия строгое альвийское воспитание не одобряло.
Ответом ей был громовой хохот.
Странные солдатики за спиной государя и ухом не повели.
Слава богу, задержанному успели принести чистую одежду. Хоть рожа и расцарапана — со стеклом шутки плохи — но хотя бы вид имеет более-менее пристойный. Не стыдно царю представить. Презрительно обозрев дрожащего, впрозелень бледного «вора», его величество брезгливо ткнул в его сторону концом своей неизменной палки.
— Этот, что ли, для меня яду не пожалел? — он сказал это так, что не поймёшь — то ли всерьёз, то ли пошутить изволил. — Да, хлипковат нынче злодей пошёл. Ну, что скажешь?
Злодей, задрожав ещё сильнее, повалился на колени.
— Всё сказал, царь-батюшка, — заскулил он. — Всё как на духу ведь выложил, что знаю!
— А так ли это? Может, позабыл чего, так в крепости мигом припомнить помогут.
— Н-не губи! — обречённо взвыл виновный. — Ведь матушка же обещала!..
— Матушке, — крайне недовольным тоном произнёс государь, смерив упомянутую тяжёлым взглядом, — ещё выдам на орехи, за то, что обещает кому ни попадя. Я здесь хозяин. Мне и решать, кого казнить, кого миловать… Всем ясно, что сказано?
Второй взгляд на княжну — и та едва сумела скрыть удивление. Что это? В его собственную тарелку насыпали лошадиную порцию яда, в городе повальные аресты, вовсю идёт следствие, а ему — весело! Кто-нибудь, объясните, что происходит?.. Тем не менее, Раннэиль приняла его игру.
— Ваше императорское величество, мой государь, — самым ангельским голоском, на какой она была способна, сказала альвийка, скромно потупив глазки. — Даже если вам угодно не принимать в расчёт данное мною слово, умоляю вас учесть, что этот человек ещё может быть полезен как свидетель против заговорщиков… Прошу тебя, Петруша, — добавила она, одарив его нежным умоляющим взглядом. — Ведь по глупости и незнанию человек в такое страшное дело влез. Если бы знал, наверняка бы ни за что не согласился участвовать в нём.
— Дурак — не пьяный, не проспится, — жёстко ответил государь, и сокрушённо покачал головой. — Эх, бабы, бабы… Из нашего брата разве только верёвок не вьёте. Ладно, будь по-твоему. Этого — в крепость, и стеречь крепко… чтоб засранец не вздумал ненароком зарезаться или отравиться от угрызений совести.
И властным жестом подал Раннэиль руку.
Вслед им понеслись искренние рыдания — «Спаси вас бог!» да «Век за вас молиться стану!» Странно, но княжне почему-то неприятно было их слышать. И, вероятно, из-за весьма насыщенного событиями утра снова повторилось то странное состояние, что она испытала вчера за столом. Может быть, чуточку слабее, но всё равно неуютно.
— Куда ты сейчас, Петруша? — спросила она, усилием воли преодолевая накатившую слабость.
— В крепость, — отрывисто бросил он на ходу.