Князь одарил её ещё одним злым взглядом, но смолчал.
— Это хорошо, что вы такой преданный брат, — продолжала альвийка, чинно сложив ручки. — Пожалуй, скажу Алексею Григорьевичу, как вы стойко молчали, оберегая его от больших неприятностей. Вот только незадача: вас разом взяли. Всех. Догадываетесь, к чему я клоню?.. Ох, и весело же будет, если вас сейчас собрать в одной комнате, да зачитать, кто, что и о ком наговорил.
— Ошибался Алёшка… — злой взгляд князя Сергея сделался ненавидящим. — Даже жалел тебя, матушка, считая, что безвинно погибнешь. Лес, мол, рубят — щепки летят… Мол, очередная царская забава. Всё одно, говорил, натешится государь, обрюхатит и выгонит, как прочих до тебя. Али замуж приткнёт за кого не жалко. А так хоть нам польза будет. Ан нет. Ошибался брат. Я тоже ошибался… Не везёт царю-батюшке на баб, — добавил он с видом человека, которому уже нечего терять, и с вызовом посмотрел на Петра. — Первая дура была, вторая гулящая, а третья — умная да верная, но сука, каких свет не видывал.
В отличие от своего возлюбленного, Раннэиль прекрасно поняла, чего добивался князь. И едва успела повиснуть на руках Петра Алексеевича, пришедшего в совершеннейшую ярость и вознамерившегося кое-кого убить на месте.
— Уймись, Петруша, он того и хочет.
— Языком бы его поганым, да нужное место чистить! — рявкнул государь, понимая, что не сможет высвободиться, не причинив княжне вреда, ибо вцепилась она в него прочно. — На бабе отыграться решил, сучье племя!
— Ну, что ты, милый, — княжна снова улыбалась, но за его рукава всё же держалась крепко. — Когда князь Долгоруков называет меня эдаким словом, сие следует расценивать как комплимент. Бессильный гнев — признак поражения, не так ли?
Последнее она адресовала, скорее, князю Сергею, и тот это понял.
— Улыбаешься, матушка? — хмыкнул он, кривя разбитые губы. — Улыбайся. Наплачешься ещё. Через царя нашего, батюшку, все плачут. Никого не щадит.
Осознав, наконец, что гнев не лучший советчик, его величество вернулся на свою скамью.
— Ишь, распелся, — зло бросил он, жестом указав княжне сесть рядом. — Соловей наш, разбойничек. А ведь смотри, Андрей Иваныч, альвийская метода действует. Как зацепили стервеца за живое, так и раскололся до самой ж… Не хотел, а братца сдал.
Долгоруков не ответил, глядя вперёд омертвевшим взглядом. Для него уже всё, по сути, закончилось, прочее не имело значения.
— Что с ним делать-то, государь? — спокойно, как ни в чём не бывало, поинтересовался Ушаков, дописав строчку.
— В камеру, — велел Пётр Алексеевич. — Там видно будет, драть его дальше, или для суда уготавливать. Ты, Андрей Иваныч, лучше распорядись, чтобы нас накормили. Мы по милости господ Долгоруких без завтрака остались.
«Утренний приём лекарств он тоже пропустил, — подумала княжна, с тревогой глядя на него. — Хоть бы обошлось».
— Не побрезгуйте, государь, разделить со мною трапезу, — любезно предложил Ушаков, блеснув перстнем. — Мне только свистнуть, вмиг наверху стол накроют.
Трапеза у господина Ушакова была простая, но сытная и здоровая: Андрей Иванович старательно придерживался советов лекарей и берёг желудок. Супчик с отварным мясом и мелко нарезанной зеленью, да свежий хлебушек. Но не успела княжна поблагодарить гостеприимного хозяина всея Тайной канцелярии, как в комнату, где они обедали, ввалились один за другим два денщика. Первый принёс корзинку с лекарствами, которую Раннэиль тут же у него забрала — вроде бы подготовить нужные флакончики, а на самом деле проверить, не изменился ли запах. Шутка ли — корзинка эта полдня была без её присмотра. А второй, едва не столкнувшись в дверях с первым, подскочил к государю и что-то зашептал ему на ухо. Так тихо, что даже альвийка с трудом могла разобрать отдельные слова.
— Обоих? — император, обрадовавшись принесенной вести, в отличие от солдата, не церемонился, заговорил в полный голос.
— Обоих, ваше императорское величество, — кивнул солдат. — Сейчас привезут. А в Зимний дворец прибыл его императорское высочество великий князь Пётр Алексеевич. Просит о личной аудиенции.