В чём дело? Что вообще с ним творится?
Светлейшему очень не нравилось, когда он чего-то не понимал. Это означало, что нечто важное прошло мимо него. А за такое ротозейство при дворе наказывают, и жестоко. Но что он мог поделать? Пока не переговорит с государем, ничего не прояснится.
Наследничек, царевич сопливый, вышел от государя спустя полчаса, и со следами слёз на щеках. Самое интересное, что за руку его вела альвийка, и сочувственно, почти по-матерински приговаривала:
— Не надо плакать, Петруша. Ты ведь мужчина, верно? Мужчины не плачут… Да и не помогут сейчас слёзы. Ты сам видел, что он своей рукой написал.
— Видел… — шмыгнул носом великий князь.
— Здесь ни от тебя, ни от меня ничего не зависит, малыш. Смирись. Все под богом ходим.
Сдав хнычущего мальчишку на руки цесаревнам и собственному племяннику, принцесса обратила взор на светлейшего. Спокойный, ясный взор зелёных глаз… Ах, какие глаза у альвийских баб! Он бы и сам не прочь в таких утонуть.
— Государь желает видеть вас, князь, — напевно проговорила она. — Но прежде подпишет несколько бумаг. Всё ли готово, Алексей Васильевич?
Это уже Макарову. Тот почти по-птичьи тряхнул головой, покрытой модным париком.
— Готово, матушка, — он выхватил из своей папки несколько больших листов дорогой бумаги, исписанных чётким каллиграфическим почерком кого-то из канцеляристов. — Сей секунд.
— Вы простите нас за недолжное внимание, Александр Данилович, — едва за секретарём закрылась дверь, альвийка изобразила невесёлую улыбку. — День получился крайне…волнующим.
— Увы, извещён, — сокрушённо вздохнул Данилыч. — Да вот и письмецо любопытное получил сегодня, как раз по тому же делу… Любопытствуете, ваше высочество?
— Сил уже нет на любопытство, князь, — вздохнула принцесса. — Впрочем, вы ведь так или иначе Петру Алексеевичу это письмо покажете. А я всё равно буду там, в кабинете.
«Вот сучка, — невольно подумалось светлейшему. — Почему ей такое доверие, какого я сам не имею?»
Вслух он собирался сказать нечто иное, куда более любезное, но тут в дверях появился Макаров — с подписанными бумагами.
— Чтоб поутру сие было объявлено и в курантах пропечатано, — вслед ему из глубины кабинета донёсся звучный голос Петра Алексеича. — Разослать с эштафетом по губернским городам — немедля.
Макаров мог бы и не заверять государя, что всё будет сделано. Всё действительно будет сделано, за ум и исполнительность его на такой высокой должности и держали. Теряясь в догадках относительно содержания тех бумах, светлейший проследовал за принцессой — в кабинет.
— Ты мог бы доверить ему свою жизнь?
— Он вор, но друг мне. Да, мог бы.
— Хорошо, я спрошу иначе: ты мог бы доверить ему жизни своих детей? Анны, Лизы, Наташи?
Молчание.
— Если есть хотя бы тень сомнения, значит, ему не следует знать.
— А он, и не зная, будет делать, что велю.
— Хорошо, если так… Брат прислал мне записку. Он подкупил одного человека, и тому удалось списать копию с некоего письма из Голландии, адресованному светлейшему князю. Речь идёт о двух миллионах.
— Хочешь Алексашку вытряхнуть? Он тебе вовек не простит.
— Вор, который держит украденное за границей, в любой момент может стать врагом, пусть и поневоле. Хочу заставить его вернуть эти деньги в Россию. Потом пусть хоть ест их на завтрак, но из Голландии должен вывести… Брату хватило десяти рублей, чтобы узнать секрет его счетов. Те же французы или англичане, когда это им понадобится, окажутся щедрее. Что будет далее, я предсказать не берусь… Петруша, если он тебе и вправду друг, помоги ему.
— Алёшку Долгорукова ты так же сломала — уговорила спасти сына, взять вину за попытку похищения мальчишки на себя. А там слово за слово, и он всё прочее сам вывалил, без оглядки на показания других… Может, прав был его братец, что назвал тебя сукой?
— Скорее всего, прав. Но ты ведь такую и искал.