— Как умеют, говоришь? — переспросил Пётр Алексеевич. — Ведомо ли тебе, офицер, сколько всего альвов осталось?
— Нет, мой государь, — честно сказал альв.
— Менее трёх тысяч, — последовал ответ. — А людей только в России живёт не менее пятнадцати миллионов. Не воевать вашим бабам надобно, а рожать. Понятно ли говорю?
— Но, мой государь, среди нас осталось мало мужчин, — с запинкой проговорил опешивший альв. — Мы прибыли одними из первых. Но там, в Риге, остались почти одни женщины и дети, семьи погибших воинов. Скоро они будут здесь, и… Как им быть?
— А ты подумай, офицер. Может, догадаешься.
И снова хранившая на лице маску невозмутимости Раннэиль отметила, что бывалый воин испытал второе потрясение подряд. Княжну Таннарил он явно узнал, и до него наконец дошёл истинный смысл её присутствия рядом с царём.
— Я тебя выслушал, — сказал тот — нарочито не повышая голос, чтобы присутствующие напрягали слух и не отвлекались ни на что иное. — Теперь вы все послушайте меня. Коль уж пришли в Россию и присягнули на верность престолу, так и законы российские будьте добры соблюдать. Кому сие не в радость — может проваливать, не держу. Но с тех, кто решит остаться, спрашивать буду как со всех прочих.
Ощущавшая настроения сородичей куда тоньше, чем люди, Раннэиль всей кожей чувствовала недоумение и раздражение воинов. За сотни и тысячи лет они привыкли к тому, что к альвам отношение всегда особое, а тут — спрос как со всех прочих. Но те же сотни и тысячи лет в их души намертво впечатывалось иное: с государем, коему присягнули на верность, не спорят. Неважно, альвийский ли это Высший из Высших, или российский император. Они смирятся. Они ещё слишком альвы, чтобы подвергать сомнению слова самодержцев.
— Молчите — стало быть, согласны со мною, — подвёл итог Пётр Алексеевич, чуть повысив голос. — Значит, так тому и быть.
— Мы выполним ваш приказ, государь, — снова склонился альв-офицер. Лицо его при том было совершенно каменное. И тут же добавил на родном языке, полуобернувшись к сородичам: — Сёстры, вы всё слышали. Император прав, вы можете послужить нашему народу так, как не сможем послужить мы, мужчины. Те из вас, у кого нет мужа, пусть ищут себе пару. Покиньте строй.
Примерно с полминуты длилась тягостная тишина. Только поднявшийся холодный ветерок, едва слышно шурша, шевелил полы одежд. Раннэиль замерла, впервые за долгое время не зная, чего ждать от следующего мгновения. Оно-то наступит в любом случае, но сюрпризы, на которые всегда были горазды альвийские воительницы, ей были вовсе ни к чему.
Из второго ряда, почти бесшумно ступая, вышла молодая альвийка. Стройная, подтянутая, с волосами, обрезанными по плечи и связанными в хвост. Одеждой и причёской она ничем не отличалась от прочих воинов, и потому княжна в первый миг засомневалась. Но когда воительница повернулась лицом, все сомнения отпали.
«Лиа!»
Последние годы были для Раннэиль не слишком щедры на радостные моменты, но встреча с Лиассэ, единственной настоящей подругой, которую уже не чаяла живой увидеть — это, несомненно, радость. Жаль, нельзя эту радость продемонстрировать: воины не выставляют личные отношения напоказ. Но, хвала всем богам всех миров, Лиа и без того всё поняла. Остановилась в положенных по уставу пяти шагах, поклонилась императору, и только после того позволила себе посмотреть Раннэиль в глаза.
— Оно того стоит? — негромко спросила Лиа по-альвийски.
— Несомненно, — ответила княжна, с огромным трудом сдерживая улыбку.
А вот Лиассэ сдерживаться не стала, улыбнулась и, отвесив второй поклон, пружинистым шагом ушла в сторону бревенчатой казармы.
Следом, одна за другой, уже выходили из строя женщины, и девчонки, и уже пожившие, со следами увядания на лицах. Все двадцать девять. Альвийский зеленовато-серый строй стал меньше почти вдвое.
— Так-то лучше, — не слишком-то довольно проворчал государь по-русски. — Ну, коли дело сделано, можно и возвращаться. Алексашка, озаботься, чтоб у новоприбывших не было ни в чём нужды.
Княжне из Дома Таннарил следовало бы, садясь в карету, думать о происходящем, о тяготах нынешнего дня и ближайшего будущего. Но нет. Почему-то упорно думалось только об одном: в Петербурге нужно строить мосты. Без мостов это не город, а так, несколько разрозненных островных поселений. А на это нужны деньги, а где их взять?.. Привычная внутренняя дисциплина впервые в жизни ей отказала.