Альвы, в отличие от людей, не усматривали в каждом чихе волю богов, считая, что большую часть своих проблем они зарабатывают собственными усилиями. Здесь не так. Любое недомогание расценивается как наказание божье. Забывшись в гневе, Пётр Алексеевич вскочил — и потревожил без того плохую печень. Ничего удивительного, что печень ему тут же отомстила. А он, вполне вероятно, воспринял это как знак божий… Догадки. Но спросить его прямо княжна не решится никогда. Слишком уж деликатный момент. Не стоит вмешиваться во взаимоотношения человека с богом.
Раннэиль подсела к нему, ласково коснулась губами щеки, на которой выделялись следы её пальцев.
— За тобой должок, — негромко сказала альвийка. — Если хочешь, верни прямо сейчас.
— Будет случай — верну, — так же тихо ответил он, и княжна поверила: сказал — сделает.
— Что ж, постараюсь вести себя хорошо…
…Лейб-медик покинул их глубокой ночью, когда самые неприятные последствия печёночной колики миновали, а боль утихла. Недужного императора переодели в чистое и уложили в постель. Раннэиль собралась, было, просидеть до утра с зажжённой свечой и книгой — на случай, если вдруг приступ повторится — но её намерение было пресечено на корню.
— Ложись давай, — недовольно и сонно буркнул Пётр Алексеевич. — Завтра нам в путь, поспим хоть немного.
— В дорогу — в таком состоянии? — устало спросила Раннэиль, сбрасывая платье. Оставшись в одной нижней рубашке, она змейкой скользнула под покрывало. Спорить в данном случае было бесполезно.
— Хоть в таком, а надо ехать, пока санный путь держится. Чуть промедлим — за месяц не доберёмся.
На столике негромко и равномерно отсчитывали секунды английские часы — коробчатые, деревянные, с латунным циферблатом и чёрными эмалевыми римскими цифрами. Помнится, альвов поразил этот сложный механический прибор для измерения времени, такого в их мире не делали даже гномы. Раннэиль они поначалу раздражали, а потом она просто перестала обращать внимание на их перестук. Сейчас тиканье механизма отвлекало от малоприятных размышлений, но при том не давало уснуть. Сквозь это полузабытьё она слышала его дыхание. Он тоже не спал.
— Кое в чём ты был прав, Петруша, — едва слышно проговорила Раннэиль, сочтя, что сейчас самое время для взаимного признания ошибок. — Мы действительно наделали немало глупостей. Это сейчас мне ясно, а тогда-то нам всё казалось правильным… Но никто из нас не хочет потерять новую родину так же, как потеряли прежнюю.
Очень долго — несколько минут, не меньше — Пётр Алексеевич ничем не показывал, что вообще услышал её. Только дыхание сделалось чуточку тише. Раннэиль уже решила, что ответа не будет, и потому удивилась его словам.
— Голландия… — сказал он. — Маленькая уютная страна. Не бедная. Нигде мне не было так спокойно, как там… А людишки — твоя правда — дрянь, торгаши. Мало там пристойных людей… Коли бог даст, успеем ещё с тобою в гости съездить, сама увидишь.
«Вот как, значит, — подумала княжна, улыбаясь. — Предложение о мире принято, статьи и положения мирного договора как будто согласовали. Осталось только подписать?»
Ставший уже привычным способ не подходил — какие тут утехи, не до утех ему сейчас. С неделю после приступа точно будет не до того. Негласный договор скрепили поцелуем — ещё солёным от высохших слёз, ещё горьким от лекарств.
— Спи, — словно стесняясь прорвавшейся на мгновение нежности, глухо буркнул Пётр Алексеевич. — Завтра вставать ни свет, ни заря… Ты мне, видать, в наказание за грехи послана, непокорливая да драчливая. А я, дурак такой, ещё и радуюсь. Чему рад-то?.. Верно говорит Алексашка — надо бы вздуть тебя как следует, чтоб место своё знала…
— Я его самого вздую, Петруша, дай срок… Сплю, любимый, уже сплю…
Ни один из них не скрывал облегчения. Хотя оба прекрасно понимали, что это только первый преодолённый порожек. Они были, несмотря на все внешние различия и разность воспитания, одного поля ягоды. Сколько бы ни отмерил им бог, так или иначе безоблачной жизни не предвидится. Но тогда, наткнувшись на новое препятствие, они смогут оглянуться назад и, сделав должные выводы, преодолеть всё.
Если захотят, конечно.
И был путь в Москву — то гладкий да ровный, то такой, что даже у Петра Алексеевича заканчивался запас матерных слов, и он надолго умолкал, бессильный что-либо изменить. Оттепель их всё-таки настигла, но, слава богу, в одном дневном переходе от старой столицы, когда с обширной и высокой горки, возвышавшейся над излучиной реки, уже был виден Кремль.
И было венчание, тотчас же после Пасхи, и Москва, хоть без особой приязни, гуляла сразу два праздника. Не любила старая Русь слишком уж своевольного царя. Но красивая, приветливая царица-альвийка почему-то пришлась Москве по душе. Отозвались, видать, слухи о добрых делах её матушки, что в прошлом году стольких болящих на ноги поставила.