И вот где-то через год после очередного осмотра и лет через семь после психокоррекции звонит мне Паша часов этак в восемь утра: «Евгений Львович, у меня проблемы». «Что случилось?» — спрашиваю. «Я человека убил». «К нам немедленно!» — говорю. «Я сейчас в полиции, но я согласие подписал». «Давно подписал?» «Только что». «А убил?» «Ночью. Точнее утром. Я его надеялся до больницы довезти, наверное, зря сам повез, надо было скорую вызывать». «Не довез?» «Довез, в больнице врачи сказали, когда я там сидел ждал». «Врачи полицию вызвали?» «Да». «Были обязаны», — говорю. «Я знаю, они приехали, спрашивают: „Кто в вашего друга стрелял?“. Я говорю: „Я стрелял и никакой он мне не друг“. Они: „Тогда поедем с нами“. Ну, и поехали».
«Паша, — говорю, — а теперь все по порядку, пожалуйста. С чего все началось?» И оказывается, что ночью к нему в дом ворвались трое молодых парней, вооруженных буквально до зубов. Кто-то им сказал, что у хозяина полно денег. «А у меня нет ничего, — рассказывает мне Паша, — все в дело вложено. А они меня подняли, стволами тычут, говорят, мы сейчас тебе номер скинем, а ты на него деньги переведешь. Жена, видно услышала и карабин мне принесла. Кинула мне, я поймал и к ней. Закрыл ее собой, а им говорю: „Убирайтесь подобру-поздорову!“ Они смеются только: „Что ты со своим ружьишком против нас сделаешь!“ И стреляют мне под ноги. Жена вскрикнула, ну, и я не выдержал. С оружием-то тоже надо обращаться уметь. А они видно и не стреляли никогда.
В общем, я выстрелил. Евгений Львович, я очень не хотел убить. Я же понимаю, что девять лет назад был таким же идиотом, как эти. Я по ногам стрелял. Но они сами обосрались и упали на пол. Одного я ранил в ногу, того, который умер, — в живот, а третий сбежал. И жена у меня ранена. Но легко, врачи говорят, все в порядке будет». «Дети с кем?» — спрашиваю. «Жена соседку просила посидеть». «Понятно, — говорю, — ну, дай мне полицейского, который тебя задерживал».
— Ага! — улыбнулся Старицын. — Полицейского на психокоррекцию.
— Именно, — кивнул Ройтман. — Разговариваю с полицейским. «Какого черта, — говорю, — парня задержали? Чистая самооборона. У него трое детей дома с соседкой и жена в больнице». «Господин Ройтман, — говорит, — ваш парень проходил психокорррекцию на „D“ в Закрытом Центре. На „D“! Он в полицейском архиве Кратоса». «Знаю, — говорю, — я его вел. Но сейчас чистая самооборона. Вы же видите! Вы его под БП допросили?» «Нет, — отвечает. — Он сказал, что он виноват и подпишет согласие. Ну, мы и скинули ему форму». «Совсем обленились, — говорю. — Мало ли, что он сказал. Делайте свою работу. Согласие мне, Павла под биопрограммер. Потом домой. Браслет ему наденьте, если вам так спокойнее». И Паше: «Тебя сейчас допросят. Адвокат у тебя есть?» «Нет». «Соглашайся на государственного, сейчас это не принципиально. Потом тебя отпустят домой. Возможно с браслетом, но это ненадолго. И, когда у тебя жена из больницы выйдет, звони мне. Надо будет приехать к нам на посткоррекционку». «На посткоррекционку? — с удивлением так. — А надолго?» «Дней на пять, — говорю. — ПЗ составим на всякий случай. И ПТСР надо снять». ПЗ было отрицательное естественно.
— Вот так получаются отрицательные ПЗ, — подытожил Старицын. — Но вообще для самообороны БПшник ручной надо иметь. Теперь можно получить разрешение. Убить им нельзя, зато отключает на несколько часов. И выстрелить психологически проще.
— Я ему так и сказал на будущее, — кивнул Ройтман, — но, учитывая, что ручного БП у него не было, его действия были оптимальными. Да и против животных БП бессилен, у них модов нет. А на людей он не рассчитывал.
— А как поживает Роман Холмских? — спросил Старицын. — Начали с ним работать, Евгений Львович?
— Да, необычная история. Я вчера вечером связался с Антоном Венгером, чтобы узнать его взгляд на проблему. И оказалось… «Очень сложный случай, — говорит мне Антон, — у меня действительно опыта не хватает, буду рад, если вы мне поможете. Достаточно сказать, что господин Холмских не сам к нам приехал, его полиция привезла». «На „А3“?» — спрашиваю. «Да, — говорит он, — на „А3“».