— Не могу сказать, я под подпиской.
— Да ладно! Задачка в два действия. Я прессу-то почитал по теме. Последовательность событий совершенно очевидная. Тебя вызывают в СБК, заставляют там общаться без адвоката. Потом ты возвращаешься домой и тут же ссоришься с императором. Я сейчас разглашу секретную информацию. Ну и замечательно. Посижу у Ройтмана на «Е», в тепле, полгодика, вместо того, чтобы ехать на север. За мной уговаривали следить? Я прав? Ну, и молчи. У меня никаких деструктивных планов нет, но все равно спасибо, что отказался.
У Нагорного я был в три часа пополудни. Здание генпрокуратуры обычной цилиндрической формы, и достаточно широкое для того, чтобы окно в кабинете Александра Анатольевича казалось почти плоским. Оно тоже во всю стену, как на Посткоррекционном отделении ОЦ и в СБК.
Комната выглядит менее официально, чем кабинет Даурова, хотя кожаный диван имеется, он светлого песочного цвета.
На этот самый диван мы с Нагорным и уселись.
— Морс будешь?
Я кивнул.
Морс принесли в высоких бокалах с сахарной обсыпкой по краю бокала и разрезанной до половины лимонной долькой, насаженной на край. Между бокалами на подносе стоял заполненный до половины графин. Естественно с морсом. У Нагорного была железная репутация абсолютного трезвенника.
— Артур, ну, во-первых, я в курсе, — начал он. — Мне дали допуск.
— Как генпрокурору?
— Как члену коллегии по реабилитации некоего Артура Вальдо. Состав своей коллегии знаешь?
— Ориентировочно, из разговоров между Ройтманом и Старицыным.
— Леонид Аркадьевич, Марина, Анри Вальдо, я, Шадрин и Старицын.
— Шесть человек по мою душу. Все равны?
— Ни в коем случае. Олег Яковлевич возглавляет сообщество.
— И Хазаровский обязан ему подчиняться?
— А как же? Компетентность Старицына в вопросах психокоррекции несравнимо выше. Приятно слышать, что Леонид Аркадьевич кому-то обязан подчиняться?
— Если честно — да.
— Артур, ты все сделал правильно. Я бы также поступил на твоем месте. СБК — все-таки слишком одиозная организация, чтобы быть хорошим началом карьеры. Я уж не говорю о второй части предложения. Все-таки СБКоиды — люди с вывернутыми мозгами.
— С вывернутой моралью.
— Можно и так сказать. У меня, кстати, тоже есть место стажера. Как ты на это смотришь?
— С большим интересом.
— Только отбираю не я. Так что ничего гарантировать не могу. Отбирает комиссия. Причем на первом этапе анонимно, по резюме. Резюме под номером, без имени. Ты имя вводишь, конечно, но комиссия его не увидит. Анкетку заполнишь на портале. Четверки есть?
— Нет.
— Ладно, просто я с четверками не беру.
— А после Центра берете?
— Артур, по закону пребывание в Открытом Центре до полугода не влечет юридических последствий. Никаких. Так что все нормально. В анкете, кстати, такого пункта нет, чтобы случайно подходящего человека не отсеять. На собеседовании это будет обсуждаться, конечно. Но курс реабилитации — это даже плюс, тебе же помогать надо.
— Ну, что ж, попытаю счастья, — сказал я.
— А теперь о нашем общем оппоненте господине Кривине. Помнишь, я обещал тебе новости?
— Еще бы!
— Фото, правда, не для слабонервных, но, надеюсь, я не нанесу тебе им психологическую травму. Так что лови.
Я открыл фотографию. На ней был человек, точнее его спина с кровавой раной посередине величиной с кулак. А над раной вырезана надпись: «RAT».
— Это Кривин? — спросил я.
— Угу. Что ты об этом думаешь?
Я пожал плечами.
— Очень странно. Зачем тессианским повстанцам кириопольский журналист? Вы у отца спрашивали?
— Спрашивал, конечно. Он сказал, что его высокоморальные последователи никогда такими вещами не занимались, и им бы это даже в голову не пришло. Что это либо попытка запутать следствие, либо какие-то эпигоны. Я подумал, что он может совершенно честно не помнить о некоторых обычаях РАТ. Ему же стирали часть памяти. Спросил у Ройтмана. Он тоже ничего такого не слышал, и ничего такого твоему отцу не стирал.
— Кому же он мог помешать…
— Хороший вопрос. Кроме нас с тобой. Если бы его не убили, мы бы должны были оплачивать ему гражданский иск, как проигравшие дело.
— У нас алиби, мы валялись в больнице.
— Слабенькое алиби. Понятно же, что мы не собственными руками сбросили его в пропасть.