Близился закат: двор в тени, золотые вершины сосен, ритмичный стук шарика — эта вроде бы мирная картина наводила на меня тоску.
— Сейчас свободное время, но в восемь ужин, так что пойдемте я вам покажу столовую.
Мы вернулись в корпус и пошли к лифтам.
— Расписание у нас такое, — рассказывал Старицын, — завтрак в девять утра, в десять начинаем работать, так что надо быть в своей комнате. С двух до трех обед, в три — у себя, не опаздывайте, работаем часов до семи. Потом — свободное время, в восемь — ужин, в одиннадцать — в своей комнате: кольцо снимаете и ложитесь спать. Не забудьте, это важно. Спать без кольца. На тумбочку положите — никуда не денется. Никто не войдет.
Мы поднялись на второй этаж и вышли в коридор.
— Олег Яковлевич, могу я спросить…
— Да, конечно.
— А почему спать без кольца?
— Чтобы оно не мешало работе биопрограммера. Ловите, кстати расписание.
Текст упал мне на кольцо.
Столовая принципиально не отличалась от кафе в диагностическом корпусе, куда мы со Старицыным ходили во время перерыва, когда я приехал сюда в первый раз. Та же аскетическая обстановка, те же простые столы светло-голубого цвета, металлические стулья с оранжевыми сиденьями, натюрморты на стенах, большие окна в тот же внутренний двор, стойка с тарелками с едой, куда самому надо ходить с подносом.
— Берите, — сказал Старицын.
И тоже взял светло-песочный поднос с черной надписью «ОПЦ» в углу.
— Минимальный набор бесплатный, — пояснил Старицын. — На красных тарелках и вон в красных кружках чай. Все, что сверх того, за свой счет. Есть у вас деньги на счету?
— Конечно, — сказал я.
Но кроме минимального набора: риса с мясом и чая позволил себе только апельсиновый сок.
Старицын взял тоже самое, но без сока.
— Для вас тоже бесплатно? — спросил я.
— Нет. Для нас за деньги. Но недорого.
Когда я отодвигал стул, чтобы сесть, он показался мне слишком легким. Никакой это не металл, понял я, — крашенный металликом пластик.
Бесплатный рис оказался вполне сносным, но есть все равно не хотелось. Я лениво тыкал в него вилкой.
— Артур, две недели, — сказал Олег Яковлевич. — Успокойтесь.
«Легко сказать», — подумал я.
— Ничего. Все нормально, — сказал я вслух.
Старицын покачал головой.
Мой ужин свелся к апельсиновому соку.
— Долго так не продержитесь, — заметил Старицын.
После ужина я вернулся в свою комнату, хотя, в общем-то, меня никто не заставлял это делать. Наверное, не хотелось встретить убийц.
Около девяти со мной связался император.
— Артур, как дела?
— Мне ввели коррекционный препарат для редактирования генома.
— Угу, я знаю.
— Вас Старицын предупредил?
— Конечно. Это штатная процедура. Не волнуйся, все нормально.
— Постараюсь.
— Ну, удачи.
После него меня вызвала Марина.
— Артур, ну ты как?
— Сижу в своей келье метров этак в пять, — ну, здесь я преуменьшил, — на жесткой тюремной кровати непосредственно под биопрограммером. Старицын рекомендует повесить сюда распятие, — ну, здесь я преувеличил.
Марина вздохнула очень сочувственно.
— Да ладно, не смертельно, — сказал я. — Даже кормят прилично.
— Тебе там вообще делать нечего, — заметила она.
— Твой самый умный папа считает, что мне есть, что здесь делать.
— Он считает, что ни у кого, в том числе у членов его семьи, не должно быть привилегий.
— Да, все понятно. И поэтому я здесь.
— Ты так здорово пел на дне рождения у Лены. Хочешь послушать баллады Кратоса? Я их много знаю.
Она читала стихи первопроходцев: мужественные, красивые, целые поэмы, наполненные образами, с замороченным сюжетом. Откуда только брала такие? Я половины никогда не слышал.
Потом пришел мой черед.
— Ничего, если это будут песни РАТ?
— Республиканской армии Тессы? Та, что ты пел у Лены, мне очень понравилась.
— Они жестче, не такие красивые и, как правило, без сюжета. Хотя…
И я вспомнил одну с сюжетом. Они есть, конечно, в Сети, но эту помнил мой отец. И еще две или три. «То, что мне оставили, — говорил он, — то, что не стерли».
Думаю, оставили самые безобидные, но Марине понравились все равно.
Только время было неумолимо, и неминуемо приближалось одиннадцать.
Остановиться мы не могли. А сказать Марине, что скоро мне надо снимать кольцо, язык не поворачивался. Я не хотел, чтобы прекращался разговор. Напротив, пусть длится и длится: до полуночи, до двух, до пяти часов утра.