— Вы считаете, что это были слезы раскаяния? — спросили Ройтмана.
— Нет, конечно. Это были слезы бессилия. До настоящего раскаяния было еще далеко. Дракон был еще жив. Теперь все иначе. Сделана глубокая психокоррекция. Очень жестко, очень ответственно. Зная, что быстро его не освободят, мы еще страдали перфекционизмом. Три года работы! Можно было в год уложиться, тем более, что он изначально относился к этому эпизоду своей биографии достаточно критически. Сейчас его общественная опасность — ноль! Вероятность того, что он еще раз выкинет что-то подобное — ноль! Зато польза большая. У нас была дискуссия среди психологов Центра надо ли стирать то, что относится к его военному искусству. Собирались стереть. Знаете, сколько я истерик насмотрелся по подобным поводам: «Только не это! Я этому двадцать лет учился!» Анри отнесся совершенно индифферентно, плечами пожал: «Как хотите, не думаю, что мне это еще понадобится». Мы консилиум собирали, и решили все-таки оставить на свой страх и риск. Искусство полководца ведь само по себе не криминально, как применить. И не пожалели. Где бы сейчас был Кратос, если бы мы это сделали?
И последний аргумент, который приводят сторонники теории вины и наказания — продолжил Ройтман. — Это рассуждения о том, что страх наказания может кого-то удержать от преступления. Я не буду сейчас с этим спорить в общем случае, хотя аргумент сомнительный, но в случае Анри Вальдо, он совершенно абсурден. Люди, которые действуют по убеждению, ради идеи, в подобных случаях сознательно жертвуют собой. Чем страшнее наказание, тем героичнее. Хоть на арену цирка Нерона на съедение львам! То, что надо. Чтобы сразу нимб над головой.
Итак, господа, — заключил Ройтман, — бросаю вам вызов. Если я услышу хоть один разумный (не эмоциональный!) аргумент против амнистии Анри Вальдо, я сам возьму его за ручку и отведу в Центр.
Он закончил выступление. Перешли к вопросам.
— Вы говорили, что психокоррекция прошла замечательно и общественной опасности господин Вальдо не представляет. Тогда почему после освобождения он трижды оказывался в ПЦ? — спросили Евгения Львовича. — Причем только один раз он приехал сам по приказу Данина, а дважды вы именно отводили его «за ручку».
— Он не представляет общественной опасности, — повторил Ройтман. — Никакой. И в этих трех случаях не представлял. О первом я даже говорить не хочу. Ну, нахамил императору. У нас, слава богу, нет закона об оскорблении величества. Нет в этом ничего криминального, особенность личности. Тем не менее, мы это слегка подкорректировали с его согласия. Три дня он у нас пробыл, за это время Данин остыл, и все стало совершенно замечательно. В двух последних случаях Анри представлял некоторую опасность для самого себя. Дело в том, что для теперешнего Анри вся эта история с подрывом пассажирского корабля совершенно неприемлема. И, когда ему слишком настойчиво и часто об этом напоминают, у него срывает психологическую защиту. Результат: острая депрессия с суицидальным синдромом.
Он к нам и попал уже с депрессией. Не совсем правильно разглашать его чисто медицинские проблемы, но мы сейчас решаем его судьбу, и для того, чтобы принять взвешенное решение, знать об этом необходимо. Мы первые три месяца занимались чистой психиатрией. Ничего совсем уж серьезного, но депрессия была, был синдром отмены кокаина, на котором он сидел, по крайней мере, полгода перед арестом, было посттравматическое стрессовое расстройство, что понятно. Я бы всех участников боевых действий в обязательном порядке гонял через ПЦ. Не говоря о зачинщиках. Еще после некоторых колебаний мы поставили ему нарциссическое расстройство личности. Положа руку на сердце, довольно легкое. Его окружение закормило его лестью, так что он подсел на это, как на кокаин.
Мы начали лечить депрессию и наткнулись на полный саботаж. Давать что-то перорально мы даже не пытались. Он катетеры сдирал. Так что неделю держали на инъекциях. Хотя вен было жалко. Ситуацию спас Литвинов. Пошел с ним, поговорил. Сказал, что мы ничего страшного не делаем, просто лечим депрессию. Он оказывается, все прекрасно понял и не хотел снимать депрессивное состояние совершенно сознательно. Тогда приговор был только вынесен, шли апелляции, и никто не знал, будет ли хотя бы отсрочка. Он считал, что ему так будет легче умереть. Алексей Тихонович смог его переубедить. Может быть и легче, но, если он хочет красиво, депрессию надо снять. И Анри согласился пропить курс. Чем он мне всегда нравился, так это принципом «сказал-сделал». Если уж он согласился — все, проблемы кончились. Принимал все железно, сколько сказано и когда сказано.