Вообще Анри вежлив, воспитан, очень умен, обаятелен и вполне договороспособен. Конечно, общаться с человеком с психиатрическими проблемами — это чистый альтруизм, но как только мы убрали основные неприятные моменты, я начал получать удовольствие от работы.
После истории с депрессией, он сказал мне: «Евгений Львович, я понимаю, что профессия накладывает отпечаток, вы относитесь ко мне, как к машине: закапали нечто в вены и ждете, что я отреагирую определенным образом. Я все-таки не совсем машина. Будет гораздо лучше, если вы будете объяснять свои действия». «Хорошо, давайте, попробуем», — сказал я. «Что мы сейчас будем делать?» — спросил он. «Снимать кокаиновую зависимость». «Как?» Я рискнул и объяснил ему методику. Хотя это куда более серьезное вмешательство, чем лечение депрессии. Там мы просто нормализуем биохимический обмен между нейронами. При лечении зависимостей приходится убирать синаптические связи и так называемые дендритные шипики — выросты на дендритах нейронов, которые отвечают за запоминание. По сути, нужно стереть память об ощущениях при приеме наркотика. Так что я ожидал бури и очередной кампании саботажа.
И ошибся. «Ладно, — сказал Анри, — буду рад последние полгода моей жизни быть способным думать о чем-то, кроме кокаина». Так что саботажа не было. Вообще. Правда, в какой-то момент он испугался за свой великий IQ, но мы ему подсунули логические тесты, он их прорешал и успокоился.
Саботаж был, когда мы начали лечить расстройство личности и честно ему об этом сказали. Увы, наши объяснения работали не всегда. Так что пришлось делать так называемую «психокоррекцию для психокоррекции», чтобы он нам не мешал. Вмешательство это довольно серьезное и нежелательное, мы решили дать ему шанс и снова объяснили, что делаем. Не пожалели. В полной мере этого делать не пришлось. Как только он понял, что методика работает — сознательно перестал сопротивляться.
Полный курс психокоррекции занял три года. После этого его можно было отпускать. Пока не свободу, но на более щадящий режим: в Реабилитационный центр.
Более того, его нужно было отпускать. Он был обязан пройти курс психокоррекции — он его прошел. Не совсем добровольно, иногда совсем не добровольно, но прошел. Закон был исполнен. Он не бегал и вел себя вполне хорошо, за исключением очень короткого периода в самом начале. В такой ситуации человека надо поощрить.
Но не мы, к сожалению, тогда решали эти вопросы.
Мы подали прощение Анастасии Павловне о переводе Анри в Реабилитационный центр на острове Сосновый. Она с ним встретилась. Без нас. Наедине. Там охрана была где-то рядом, конечно, но за плечи его не держали, как в первый раз, когда она с ним встречалась накануне казни. Подробностей разговора я не знаю, это надо у него спрашивать. Но она потом вызвала нас с Литвиновым и поделилась впечатлениями. «Да, — сказала она, — гораздо лучше, чем в первый раз. Но освободить его я не могу». «Это не освобождение», — заметил Литвинов. «Я прекрасно знаю, что такое остров Сосновый, — жестко сказала она. — Образцово-показательное заведение. Там даже забора нет. Их днем отпускают на материк на работу». «Анри сразу не отпустят», — сказал я. «Сейчас не отпустят, Евгений Львович, а через пару лет отпустят. Вы посчитайте: три года за триста человек — это же меньше, чем по четыре дня за человека!»
Так что на остров Сосновый Анри, к сожалению, не попал.
И тогда вернулись депрессии.
Первый эпизод случился очень скоро. Анри начал постепенно сокращать себе порции, потом перестал есть совсем. Пока это было не опасно для его здоровья, мы не мешали. Ну, хочется ему себя наказать. Пусть, нельзя сказать, что не за что. Но он прекратил пить. И тут уж мы обязаны были вмешаться. Пошли с Литвиновым к нему разговаривать. Он нам и изложил по пунктам: «Господа, это все не потому, что у меня низкий уровень серотонина. Это обдуманное решение. Я взвесил все „за“ и „против“. У меня слишком мало причин для того, чтобы жить, и слишком много для того, чтобы умереть».
«Анри, на бумажке написал? — спросил Алексей Тихонович. — Табличку сделал? Надо обязательно наглядно». И Литвинов подсунул ему планшет. Мы их держали для пациентов. Им же кольца были запрещены. «Давай, страницу расчерти, слева напиши „Смерть“, справа — „Жизнь“. Давай со смерти начнем. Пиши: „один“. Анри, самая главная причина?» Анри принял игру, сделал табличку со «смертью» и «жизнью». Я поражался его спокойствию. Если бы он был на свободе, никто бы ничего не заметил. Его бы нашли в петле совершенно неожиданно для всех: родственников, друзей, сослуживцев. Все бы были поражены. Слава богу, он был у нас.