Я не буду подробно рассказывать, что он там перечислил, все-таки для Анри это очень личное — тайна исповеди. О том эпизоде, который мы сейчас обсуждаем, писал, что не может с этим жить и что слишком много людей желают ему смерти.
«Анри, ты все равно не сможешь умереть триста раз. Двести девяносто девять уйдут обиженными», — говорили мы ему. А, если смерть — это избавление от страданий, пытаться сбежать от жизни — это просто трусость. И так на каждый его аргумент мы нашли контраргумент и смогли его вытащить. Недели за две. Правда, не без лекарств. Но он согласился их принимать.
Потом был еще один депрессивный эпизод в самом конце его пребывания у нас. Не очень глубокий, без попытки суицида, и мы его очень быстро купировали.
В Центре это нас не особенно беспокоило. Во-первых, он был под полным контролем, во-вторых, депрессия вполне объяснялась долгим пребыванием в ПЦ. Знаете, если здорового человека держать в больнице, он неминуемо будет хватать больничные инфекции, и его придется от них лечить в той же больнице. Но на свободе это не прошло. Так что, когда количество надписей «убийца» на его заборе и других подобных эпизодов достигает некоторого предельного значения, его моды диагностируют депрессию и сигналят мне. И я еду к нему и отвожу его в Центр. За ручку. Только за тем, чтобы снять острое состояние.
— То есть суицидальный синдром во многом следствие вашей психокоррекции? — был вопрос.
— Во многом, да. Но не во всем. У него он и до начала лечения был, подозреваю, что еще до ареста. До приговора точно. Он даже адвоката брать не хотел. Не боролся за себя совершенно. То, что он жив, наша заслуга с покойным Алексеем Тихоновичем Литвиновым, и заслуга Анастасии Павловны, конечно, которая, увидев молодого красивого парня, чисто по-женски решила дать ему шанс.
— Но вы усугубили ситуацию?
— В том, что касается депрессий — да, конечно. Мы бы рады снять этот синдром, что можно сделать двумя способами. Во-первых, стереть память об эпизоде со взрывом корабля. Но не поможет, потому что напомнят. И тогда весь этот прессинг будет восприниматься им как большая несправедливость, потому что сам он этого помнить не будет. Очень опасная ситуация. Острые состояния нам придется снимать по-прежнему, но тогда возможны будут и вспышки агрессии, направленной вовне, которых сейчас нет совсем. И второй метод — несколько приглушить степень эмоционального отношения и к самому эпизоду, и к реакции окружающих на эту историю. Метод не менее опасный. Тогда Анри может решить, что это действительно не так важно и бог знает, какие выводы из этого сделает. Вряд ли конечно соберет очередной повстанческий флот, но человека, который считает, что гибель трехсот мирных жителей не важна, я бы не хотел иметь своим соседом. Так что в итоге, периодически снимать у него острые состояния оказывается наименее травматичным. Мы отловим гарантированно. Ну, правда, приходиться выслушивать вопросы типа: «Евгений Львович, зачем вы одиннадцатый год подряд заставляете меня жить?» Но это недолго, пока лекарство не прокапает. Ведь депрессия — это тоже биохимия и физиология, не более. Биохимия, в основном.
— На Анри Вальдо не распространяется закон о неприкосновенности личности? — спросил кто-то из участников.
— Не распространяется, конечно. Пока есть приговор, этот закон не имеет к Анри отношения.
— Значит, если будет принято решение об амнистии, распространится?
— Да. Хотя есть институт посткоррекционных обследований. Он несколько ограничивает применение этого закона к тем, кто прошел через Центр. Обследования регулярные. Сначала, через полгода, потом обычно через год, через три года, и, наконец, раз в пять лет. Анри я и сейчас раз в полгода гоняю. Если во время обследования мы найдем проблемы, сделаем конечно дополнительную коррекцию. Мы имеем право. То есть ни он не должен согласия подписывать, ни мы просить согласия суда.
— Понятно. Но тогда, может быть, держать господина Вальдо в Центре и под приговором для его же пользы? Видимо, амнистия все же осложнит вам работу.
— Не особенно. Это лицемерие такое. Держать человека под замком для его же пользы! Нет необходимости! Решим проблему.
— Что касается закона о неприкосновенности личности, — продолжил Ройтман, — я уже не один раз высказывался по этому поводу. Кто следит за этой тематикой, думаю, хорошо знают мою позицию. Понимаете, острая депрессия — это такое же неотложное состояние, как предынсультное, например. И куда более неотложное, чем рак. Предынсультное состояние моды могут растянуть на недели, с большинством видов рака они способны справиться самостоятельно, а если человек ищет пропасть, куда броситься — моды ему не указ. И найдет ее он гораздо быстрее, чем умрет от рака. Тем не менее, если состояние предынсультное, моды просигналят его врачу, и человека спасут.