Если острая депрессия, моды просигналят психологу, только если у пациента подписан с ним договор и согласие на экстренную коррекцию, потому что считается, что депрессия — это его личное дело и поиск пропасти тоже. А сознательных таких, оставляющих у психологов подписанные согласия, единицы. То есть если у человека нарушения, например, в сердечно-сосудистой системе, мы помогаем ему в обязательном порядке, а если в нервной — только в некоторых случаях. Если сам обратился или если явные и глубокие нарушения психики вроде шизофрении. Или уже была попытка самоубийства, или угрозы. То есть, если он представляет явную опасность для себя или окружающих.
Но неудавшаяся попытка самоубийства скорее всего была демонстративной, а значит не такой уж опасной. Тем более если человек заявляет, что покончит с собой. Это все равно, что попросить о помощи. Настоящие самоубийства готовятся в тишине и бывают полной неожиданностью для окружающих. Сколько мы людей теряем каждый год из-за этого закона! А ведь моды диагностируют депрессию и вполне способны оценить опасность, причем задолго до события.
— Я прекрасно понимаю, откуда он взялся, — сказал Евгений Львович. — В обществе есть опасения, что психологи, если им позволить корректировать нейронные сети без согласия пациентов и решений судов, начнут творить, что попало: от «промывания мозгов» оппозиционерам до реализации неких личных коммерческих интересов. А лицензия на что? А тот факт, что мы все сами проходим цикл психокоррекции прежде, чем приступить к работе? Обычный врач тоже может убить, несмотря на все клятвы Гиппократа. И ничего. Врачам можно. И если человек ранен или тяжело болен и находится без сознания никто не заставляет его подписывать согласие на медицинское вмешательство.
— Вы за полное прощение господина Вальдо? — спросили Евгения Львовича.
— Я бы не сказал, что это «прощение». Что значит простить? Перестать наказывать? Это вообще бессмысленно после психокоррекции. Перестать осуждать? Его поступок мы будем осуждать все равно, всегда. Он и заслуживает осуждения. Осуждать самого Анри бессмысленно по причинам, о которых я уже говорил. Полностью проведенный, завершенный курс психокоррекции вообще должен снимать все вопросы к нашему пациенту. В случае ненасильственных преступлений общество это принимает, несмотря на то, что виновные проводят в Центре, как правило, меньше года. В случае простого убийства уже возникают проблемы. Чисто эмоционально пребывание в Центре воспринимается как неадекватная реакция на смерть человека. Хотя процесс психокоррекции тот же, и времени для него нужно ненамного больше, чем в случае, например, покушений на чужую собственность. Вы, знаете, иногда меньше. Но убийце, прошедшему курс психокоррекции, всем сердцем хочется осложнить жизнь как-то еще. Если же случай исключительный, как у Анри, общество вообще отказывается считать психокоррекцию достаточной. Я это очень хорошо понимаю. Но это эмоции. Ничего больше!
— Вы считаете, что господин Вальдо раскаивается?
— Раскаиваться — значит, раскаиниваться — переставать быть Каиным. Это давно случилось. С нашей помощью. Восемь лет назад.
Признание
Выступление Ройтмана лежало в разделе «Мнения экспертов». Там же обнаружилось мнение моего знакомого Эриха Павловича Шмидта. К моему удивлению, строгий судья был в общем и целом солидарен с Ройтманом. Только говорил не о биохимии, а исключительно о юриспруденции.
— Господа! Я очень рад, что эта тема поднята в Народном Собрании, — начал Шмидт, — поскольку она выявляет целый ряд проблем и противоречий нашего законодательства. Прежде всего, это вопрос о смертной казни — мере, которая тридцать лет не применялась, да и тридцать лет назад уже была анахронизмом. Потому что не может быть в одном кодексе психокоррекции и смертной казни. Это два совершенно разных подхода к системе наказаний. Либо мы лечим, либо мы караем: что-нибудь одно.
И Эрих Павлович предложил заодно решить вопрос об отмене смертной казни. А также считать психокоррекцию единственной мерой, применяемой к преступникам, кроме штрафов и компенсации ущерба государству, которое в соответствии с законодательством компенсацию жертвам уже выплатило.
— По сути, мы не назначаем наказание, а только контролируем корпорацию психологов, предполагая, что психокоррекция в данном конкретном случае, видимо, нужна и назначая альтернативное психологическое обследование, если курс психокорркции кажется неадекватно длительным или наоборот коротким. Окончательное решение все равно принимает психолог.